Капитализму в России не бывать!

  • Предисловие к публикации (Сомин Н.В.)
  • ВВЕДЕНИЕ
  • Глава 1. ВЛАДИМИР ЛЕНИН — МОТОР И ТОРМОЗ РЕВОЛЮЦИИ
  • Глава 2. БУХАРИН – ПОСЛЕДНИЙ АПОЛОГЕТ НЭПА
  • Глава 3. ПРОЗРЕНИЯ И ПРОСЧЁТЫ ИОСИФА СТАЛИНА
  • Глава 4. АНТИСТАЛИНСКАЯ АТАКА ЛАВРЕНТИЯ БЕРИЯ
  • Глава 5. НИКИТА ХРУЩЁВ — ОБОРОТЕНЬ ВО ВЛАСТИ
  • Глава 6. ЛЕОНИД БРЕЖНЕВ — ГЕНИЙ ОРГАНИЗАЦИИ
  • Глава 7. РЕФОРМА ЛИБЕРМАНА — КОСЫГИНА – «РЕВОЛЮЦИЯ ОБЫВАТЕЛЕЙ»
  • Глава 8. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ ЮРИЯ АНДРОПОВА
  • Глава 9. ИУДА ГОРБАЧЁВ – ГЕНИЙ ДЕЗОРГАНИЗАЦИИ
  • Глава 10. БОРИС ЕЛЬЦИН – НЕСОСТОЯВШИЙСЯ НАРОДНЫЙ ГЕРОЙ
  • Глава 11. ВЛАДИМИР ПУТИН – ВИТЯЗЬ НА РАСПУТЬЕ
  • Глава 12. ПРЕДРЕВОЛЮЦИОННАЯ РОССИЯ:  КАПИТАЛИСТЫ БЕЗ КАПИТАЛИЗМА
  • Глава 13. КАПИТАЛИЗМ ИЛИ ВЛАДЫЧЕСТВО ЕВРЕЙСТВА?
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Предисловие к публикации

 

Мы предлагаем читателям книгу известного православного публициста Михаила Федоровича Антонова «Капитализму в России не бывать!». Журнальный вариант этой книги публиковался в течение последних двух лет в «Молодой гвардии».

Предваряя публикацию, сразу укажем на недостатки, от которых, по нашему мнению, эта книга не свободна.

Сначала заметим, что эта работа – не о христианском социализме. Более того, автор называет христианский социализм «чистейшей воды утопией». Лучше сказать, что это книга об истории социализма в СССР, хотя и написанная глубоко верующим христианином, но почти не рассматривающая социализм с христианских позиций. Трудно сказать, почему это так. Может быть потому, что, автор придерживается позиции, что христианская вера – учение о личном спасении для «малого стада», и применять ее к социальным явлениям негоже. Может быть, по иным причинам… Но, в любом случае, с такой позицией согласиться нельзя.

Другой тезис, который может поставить читателя в тупик, это противопоставление социализма и коммунизма. Причем «социализм» – это хорошо, а «коммунизм» – плохо. По понятиям автора, «социализм» –  служение обществу в лице государства, которое аккумулирует в себе все средства производства (государственная собственность). «Коммунизм» же – соединение двух идей: идеи «общности», совместного труда и идеи полного удовлетворения потребностей, когда материальные блага «польются полным потоком».  В общем, «социализм» – явление русское, а «коммунизм» – вредная западная утопия. С таким смысловым разведением социализма и коммунизма, и даже их противоположением, согласиться трудно. Сам автор говорит о неприятии русским народом частнособственнической психологии, так что социалистическая государственная собственность рассматривалась им как общественная, общенародная. Но ведь это и есть элемент «коммунизма», в полном соответствии со своим переводом с латинского как «общего»! (Что же касается коммунизма в смысле «наиболее полного удовлетворения материальных потребностей», то тут М. Антонов прав: подлинный коммунизм предполагает аскетизм, сознательное ограничение своих потребностей ради  общего дела). Коммунизм в смысле общинности и социализм в смысле общенародного государства –  не две ступени одной ракеты, отрабатывающие одна за другой, а две компоненты одной общественной формации, где общее ставится выше частного, причем обе компоненты, поддерживая друг друга, необходимы одновременно.

Наконец, автор утверждает, что сейчас никакого капитализма в России нет, что наличие  отдельных элементов  капитализма не означает его господство, и что все это в ближайшее время выметется из России. Ибо русская ментальность капитализм не приемлет в принципе. Эта мысль зафиксирована и в самом названии книги: «Капитализму в России не бывать!». Ах, если бы это было так…Но думается, что нужно смотреть правде в глаза. Большая часть государственной собственности роздана в частные руки, и собственники отдадут ее только вместе с жизнью. Да и менталитет остальных тоже меняется. Уже выросло новое поколение наших сынов, вполне американизированное, для которого деньги – всё. Так что капитализм в России – реальность. Так что  лучше бы автору говорить: «били, били социализм, и наконец добили».

Читатель найдет  в этой значительной по объему работе и много других сомнительных положений. И тем не менее, мы решили эту книгу разместить на сайте. Дело в том, что, во-первых, мы считаем правильным несколько расширить тематику сайта, помещая на нем работы, критически относящиеся к идее христианского социализма и несколько иначе трактующих социальную проблематику. А во-вторых, именно данная книга, как представляется, является значительным шагом на пути осмысления такого эпохального явления как советский социализм. И то, что автор – христианин и патриот – дает высокую оценку  этому строю, дает надежду, что наша Церковь преодолеет нынешнее «клерикальное» негативное отношение к социалистическому прошлому России.

 

Сомин Н.В.

 

Михаил АНТОНОВ

 

КАПИТАЛИЗМУ В РОССИИ НЕ БЫВАТЬ!

 

ВВЕДЕНИЕ

 

Прошло уже четырнадцать лет после падения Советской власти и распада СССР, но кучка воров, захвативших в свои руки львиную долю национального богатства, всё ещё торжествует, а подавляющее большинство народа всё глубже погружается в пучину нищеты и безысходности. Самая большая опасность для будущего России заключается именно в том, что угнетённое и униженное большинство поверит, будто эта контрреволюция неотвратима и необратима, и смирится со своим обращением в рабство.

Не случайно сейчас и власть, и средства массовой информации пытаются внушить народу, будто социализм пал, не выдержав конкуренции с капитализмом, и в России установился «нормальный» капиталистический строй. Изо дня в день мы только и слышим: Россия вернулась в «семью цивилизованных народов» и вновь пошла «столбовой дорогой мировой цивилизации», приняла в качестве мерила прогресса «общечеловеческие ценности», в особенности принцип «священной и неприкосновенной частной собственности». А значит, власть высокопоставленного жулья незыблемо, и присвоенное им богатство неприкосновенно.

А я утверждаю, что, несмотря на наличие рыночных отношений, акционерных обществ, банков, фондовых бирж, долларовых  миллиардеров и «новых нищих», у нас нет и никогда не будет капитализма. А богатство олигархов вновь будет скоро обращено в общенародную собственность. На то есть множество причин.

Во-первых, такой социальный регресс, как превращение России в капиталистическую страну, в наше время невозможен. Новому капиталистическому государству просто не дадут возникнуть, чтобы оно не стало конкурентом державам, уже занявшим привилегированное место под солнцем.

Во-вторых, капитализм – это строй индивидуалистов и хищников, органически несовместимый с русским национальным характером.

В-третьих, капитализм – это строй, при котором господствуют капиталисты, а они, как бы к ним ни относиться, всё-таки заняты каким-то созиданием. У нас же воры и бандиты временно завладели нашим национальным богатством и выжимают из него всё, что можно, чтобы, выжав всю возможную прибыль и переведя её за рубеж, бросить обглоданную, ободранную и обескровленную российскую экономику и удрать (если успеют) на Запад, к своим капиталам. Но они никогда не станут созидателями и не дадут стать созидателями другим, уничтожив самую возможность появления капиталистов рядом с собой. И нынешний строй, конец которого совсем близок, так и останется воровским и бандитским до последнего часа своего существования. В выражении «бандитский капитализм», каковым наш нынешний строй именуют и американские консультанты Егора Гайдара, и международный спекулянт Джордж Сорос, и сами российские либералы и олигархи, справедливо только первое слово.

В-четвёртых, невозможно навязать капитализм именно русскому народу, потому что мы это «уже проходили», Россия убедилась в непригодности этого строя для неё и в октябре 1917 года «сдала в архив» тех, кто пытался ей его навязать.

Наконец, в-пятых, за время либеральных «реформ» народ мог убедиться: то, что говорилось о капитализме при Советской власти, — вовсе не выдумка коммунистической пропаганды, а подлинная правда, ещё, пожалуй, и недостаточно тогда показанная. Это несправедливый строй, при котором несколько самых богатых семейств планеты имеют больший доход, чем десятки отсталых государств с населением в сотни миллионов человек. Это бесчеловечный, расистский строй, разделивший население земного шара на «золотой миллиард» избранных и остальное «быдло», подлежащее самой жестокой эксплуатации ради обеспечения благосостояния и комфорта уже протухших «сливок человечества». Это строй, не останавливающийся перед прямым геноцидом народов, пытающихся отстоять свои права и достоинство, и ныне проводящий политику геноцида в отношении России. Это строй, при котором не всякий вор и бандит попадает в элиту, зато вся «элита» — это удачливые воры, бандиты и извращенцы, и воспитание таких «героев» там поставлено на поток.

Но воры и бандиты приходят и уходят, а русский народ и Россия остаются. Сейчас надо не плакать по «потерянному раю» и не изводить себя в бессильных проклятиях предателям, а собирать силы для борьбы за возрождение могучего Русского государства, которая скоро начнётся.

Общественное сознание пока ещё не воспринимает такие выводы. Но это происходит в основном потому, что нынешний период видимого торжества капиталистических отношений кажется нашим современникам чем-то исключительным. Между тем в послеоктябрьский период это уже десятая попытка либеральных реформаторов перестроить жизнь нашей страны на капиталистических началах. Просто лишь последняя, нынешняя, оказалась для врагов России удачной, да и то только наполовину. Перечислю эти попытки с краткой их характеристикой, предваряя главы, где каждая из них будет рассмотрена подробно. В более развёрнутом пояснении, думается, нуждается лишь первая из этих попыток, ленинский нэп, — слишком уж отличается облик Ленина от тех иконописных образов, какие рисовались коммунистами, и от тех карикатур, которые изображались «демократами».

Итак, первой попыткой восстановления капитализма в Советской России был ленинский нэп («новая экономическая политика»). Он возник, когда в руководстве страны осознали, что надежда на мировую революцию не оправдалась, а попытка военной силой навязать коммунистический строй панской Польше позорно провалилась.

Многие марксисты, в особенности Троцкий, выступали за продолжение курса на мировую революцию и за превращение ради этого Россию в неприступную крепость, откуда можно будет наносить удары по мировому капиталу. Но Ленин считал это пустыми разговорами. Он понимал, что для этого потребуется укрепление российской государственности, которая казалась ему, как и всякому марксисту, воспитанному на уважении к демократии, воплощением зла и уж во всяком случае – явлением, с мировой революцией несовместимым. Стоит только этой государственности подняться на ноги, как она станет самостоятельной величиной и будет преследовать собственные интересы. Ленину нужно было найти такое решение, которое позволило бы сохранить власть в руках большевиков в условиях капиталистического окружения и независимость Советской России, не давая повода ни для внешней интервенции, ни для внутреннего перерождения режима («термидора»).

И Ленин выработал план, по которому РСФСР становилась рыночной страной (с либеральным режимом, признанием мирного сосуществования государств с разным политическим строем и пр.), что давало Западу надежду на скорое перерождение Советской власти, — это снимало на время угрозу военной интервенции извне. В то же время развитие рыночной экономики в духе Столыпина (хозяйственная самостоятельность предприятий и их конкуренция, роль профсоюзов как защитников рабочих от эксплуатации государством и т.д.) должно было бы размывать вертикаль власти.

Но рыночно-спекулятивный механизм – такое же самодовлеющее явление, как и российская государственность. Стоит лишь его внедрить, переступить известный предел – и этот механизм станет плодить катастрофы. Уже после смерти Ленина нэп поставил СССР на грань гибели. И в стране под руководством Сталина осуществился тот самый «термидор» («бюрократическое перерождение»), которого покойный вождь так опасался.

Вторая попытка перехода СССР к капитализму связана с именем Бухарина.Стремясь воспрепятствовать усилению государственного начала, которое он, как и Ленин, отождествлял с бюрократизацией власти, Бухарин сделал ставку на наиболее анархически и индивидуалистически настроенный  класс тогдашнего советского общества – на «крепкого хозяина» (по Ленину, на «справного мужика»), а в обоснование предлагаемого им курса выдвинул лозунг «врастания кулака в социализм». Бухарину удалось взять верх над своим главным противником – Сталиным в правящих «верхах», но он не сумел закрепить свою победу и был свергнут. В партии и стране победила линия на ускоренную индустриализацию и на сплошную коллективизацию сельского хозяйства, что в корне изменило облик советского общества. Однако к концу 40 – началу 50-х годов социалистическое общество сталинского типа вступало в полосу кризиса, из которого были возможны два исхода. Первый -это прорыв к обществу нового типа, отвечающего условиям постиндустриальной эпохи (для чего нужна была теория, адекватная этой эпохе). Второй — это откат к «новому нэпу». Теоретического прорыва в СССР не произошло, и попытки «реваша нэпманов» стали неизбежными.

Третью попытку насадить в СССР капитализм предпринял сразу же после смерти Сталина Берия. Он разработал план реформ, которые должны были бы поднять волну национализма в союзных республиках, ликвидировать Организацию Варшавского Договора и вообще социалистический лагерь, устранить КПСС от руководства экономикой и пр. Хотя Берия и Хрущёв были единомышленниками в этих вопросах, обстоятельства заставили Хрущёва убрать своего подельника и готовить «реванш нэпманов» своими силами.

Четвёртой попыткой перевода СССР на рельсы капиталистического развития стали реформы Хрущёва. Вместо скоропалительного плана Берия была разработана программа ликвидации основных завоеваний социализма, рассчитанная на длительный срок. Хрущёвская «оттепель», «разоблачение культа личности Сталина», ослабление планового начала в экономике и другие меры, не встретившие должного противодействия в руководстве КПСС,  подорвали основы советской системы хозяйства и социалистические принципы руководства развитием общества. Попытку остановить процесс ликвидации Советского строя и развала страны предприняла та часть руководства КПСС, которая сместила Хрущёва и выдвинула на высшие посты в партии и стране Брежнева. Но это была глухая оборона Советского строя, а не то контрнаступление, в котором страна нуждалась.

Пятая попытка устроить жизнь СССР на капиталистических началах вылилась в так называемую «косыгинскую реформу». Эта реформа началась ещё при Хрущёве и с его одобрения, но пошла гораздо дальше и подчинила экономику СССР закону максимальной прибыли, по которому живёт капитализм на Западе, после чего распад страны стал уже неизбежным, а уничтожение Советского строя — делом техники.

Шестую попытку атаковать социализм рыночники предприняли в последние годы правления Брежнева.. Несмотря на почти полную потерю способности адекватно воспринимать действительность, престарелый вождь не дал согласия на углубление косыгинских реформ, которые катастрофическим образом ускорили бы процесс распада страны.

Седьмая попытка заменить в СССР социалистическую систему на капиталистическую была предпринята Андроповым. Всю жизнь рвавшийся к вершинам власти, Андропов стал высшим руководителем партии и страны в то время, когда  ему оставалось жить всего несколько месяцев. Но он успел нанести сильнейший удар по Советской системе и подготовил своего рода тайный орден, рыцари которого претендовали на власть и после его ухода из жизни.

Восьмой попыткой реванша сторонников капитализма стала горбачёвская «перестройка». Здесь мы имеем дело уже с тщательно продуманным планом согласованных усилий внутренних и внешних врагов Советского строя, которым удалось подвести СССР на грань катастрофы.

Девятой попыткой «капитализаторов» нашей страны стал государственный переворот, осуществлённый Ельциным, сделавший возможным осуществление «реформ» Гайдара. В итоге действий этого «дуэта» в России и появился тот самый «бандитско-олигархический капитализм» (повторяю, в действительности капитализмом не являющийся), который ныне свирепствует в стране, предчувствуя свой скорый конец. Главное преступление Ельцина – в том, что он, свергнув Горбачёва, не только не заменил коммунистическую составляющую нашего общественного идеала на советскую, но и построил всю свою политику на антисоветизме. Все остальные его преступные деяния стали лишь следствием предательства в главном.

Десятая – и последняя — попытка рыночников планировалась как плавный переход ельцинского режима в нынешний путинский режим. При этом предполагалось, что Путин, выведенный Ельциным из политического небытия, станет послушной марионеткой в руках ельцинской «семьи» и накрепко связанных с ней российских олигархов, олицетворяющих «номенклатурно-бандитский капитализм». Но не исключено, что в этом расчёте изначально был допущен просчёт. А пока мы можем утверждать: девять предыдущих попыток либералов окончились крахом. Не подлежит сомнению, что и нынешнюю постигнет та же участь.

Есть такое, часто повторяемое, выражение: «История учит тому, что её опыт никого ничему не учит». Уверен, это сказано для красного словца. Изучение истории полезно хотя бы тем, что оно показывает повторяемость если не самих событий, то определённых схем захвата и удержания власти, принципов управления обществом («разделяй и властвуй» и т.п.), поиска союзников в политической борьбе и пр. А зная эти схемы, можно, рассматривая сложившиеся ситуации, по аналогии с прошлым предсказывать, как они будут развиваться.

Сегодня народ России деморализован, он никак не может отойти от шока, каким  явился для него крах советского социализма. Обращаться к народным массам с разъяснением того, что в действительности произошло и что произойдёт в скором будущем, сейчас бесполезно. Однако это не означает, что вообще бесполезно анализировать наше прошедшее и настоящее, проникать в грядущее. Те, для кого в этом заключается смысл жизни, уже появляются.

Скажу больше: самое ценное, что есть в современном российском обществе, — это пока ещё тонкий слой людей, которые не мыслят себя без советского образа жизни, возвышенного, усовершенствованного в соответствии с требованиями постиндустриальной, информационной эпохи. Они никогда не примирятся с утратой великих социальных, духовных и культурных завоеваний нашего народа при Советской власти. Эти люди сознают, что даже самая плохая плановая экономика в главном лучше самой совершенной рыночной экономики, которая была и остаётся местечковой даже в эпоху глобализации.

Частная собственность раздробляет единый народнохозяйственный организм на изолированные, замкнувшиеся на достижении своих корыстных интересов, звенья. А это неизбежно обрекает людей на местечковость мировоззрения и действий, что совершенно не отвечает не только русскому менталитету, но даже задачам выживания, стоящим ныне перед человечеством. А значит, эта ненормальность должна быть устранена. Рынок в экономике – это как трение в механике. Совсем без трения никакой реально действующий механизм невозможен, но трение надо свести к минимуму. Рынок неустраним, но в условиях ХХI века его роль должна стать третьестепенной, сугубо вспомогательной, он будет подчинён решению новых социальных и экологических задач общества. Тем, кто это понимает, и только им, принадлежит будущее. Но оно не придёт само, за него надо бороться не на жизнь, а на смерть. И главное поприще борьбы сегодня – идеологическое, теоретическое, потому что первой причиной временного поражения социализма стало отставание теории. Сказалось непонимание того, что советский строй был вовсе не первой ступенью коммунизма, а ростком новой русской советской социалистической цивилизации, для понимания которой старый догматический марксизм-ленинизм был уже недостаточен, более того – заводил в дебри схоластики и в безысходный тупик.

Речь идёт не об отрицании марксизма, этого великого учения для своей эпохи – второй половины ХIХ века, которое отброшено нынешними российскими либеральными идеологами, но до сих пор занимает важное место в системе обществоведения в странах Запада. Открытие Маркса стало поворотным пунктом в развитии не только общественных наук, но и революционной практики. Ленин, обобщая труды специалистов (Гильфердинга и др.), исследовавших новые черты капитализма рубежа ХIХ – ХХ веков, создал учение об империализме как высшей стадии капитализма. Маркс и Ленин – выдающиеся исторические деятели, учение и дела которых наложили неизгладимый отпечаток на всё развитие человечества в последние полтора столетия. Но они всё же были люди, а не боги, а людям свойственно ошибаться. Ни один гений не может слишком сильно выйти за рамки мировоззрения своей эпохи.

Сталин считал ленинизм высшим этапом развития общественной теории и определял его как марксизм эпохи империалистических войн и пролетарских революций. Но ведь не зря поэт спрашивал: «Какое, милые, сегодня Тысячелетье на дворе?». Вразумительного ответа он не получил, но всем должно быть ясно: сегодня на дворе совсем иная эпоха, требующая для своего объяснения совершенно новой теории.

Всё ценное в марксизме, выдержавшее проверку временем, должно быть сохранено и использовано при выработке современного мировоззрения. Но всё устаревшее должно быть выявлено, выставлено на свет Божий и отброшено. Без критического разбора прежней теории социализма-коммунизма нечего и думать о национальном возрождении России, и разбор этот должен быть объективным и беспощадным к ошибкам прежних теоретиков. Слишком высока цена свободы Родины, чтобы думать о чьих-то амбициях, приверженности догмам и предрассудках.

Вместе с тем надо правильно понять, что тезис, будто история делается нашими руками, справедлив только отчасти. Маркс в своё время установил, что она развивается в соответствии с объективными экономическими законами. Ниспровергнув Маркса, обвинив его в одностороннем «экономизме», либеральные реформаторы в России «упразднили» и эти законы. А правильное решение состоит в том, что объективные законы развития общества существуют (тут Маркс был прав), только они не экономические (тут он был неправ), а гораздо более широкие.

Мы не можем произвольно направлять развитие России по нашему желанию, а подавляюще большинство «спасителей Отечества» по-прежнему рисует схемы «России, которая нам желательна». Или, напротив, говорят: «Мы ничего сделать не можем, потому что «мировая закулиса» приговорила Россию к смерти, и нынешняя российская власть слепо исполняет волю своих заокеанских хозяев».

Но дело не в том, чего хочет «мировая закулиса», и не в том, хочет ли Путин вывести Россию из тупика или же он лишь марионетка в руках тайных антироссийских сил. Россия будет развиваться так, как должна развиваться в соответствии с объективными потребностями общества и особенностями русского миропонимания.

Попытаюсь на основе того, что выявил критический анализ истории и попыток либеральных реформ в нашей стране после 1917 года, предсказать ход событий в России в ближайшее время. Буду исходить при этом из аналогии нынешней ситуации в России и ситуации в СССР в 1928 – 1930 годах.

Тогда в России разразился хлебный кризис. Зажиточные крестьяне («кулаки») не хотели сдавать государству хлеб по установленной сверху (с их точки зрения – неоправданно низкой) цене. А без обеспечения страны хлебом она попросту исчезла бы с карты мира. В итоге наступил «год великого перелома», сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса. И перед народом была поставлена ясная, хотя и неимоверно трудная задача: мы отстали от передовых капиталистических стран на 50 – 100 лет. Мы должны преодолеть этот отрыв за 10 – 15 лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут.

Ныне в России свирепствует нефтяной кризис, цены на бензин (это в стране, добывающей море нефти!) неумолимо растут. Попытки власти призвать нефтяных олигархов к обузданию своих аппетитов существенных результатов не дали. Без бензина по доступным для граждан и предприятий ценам страна окончательно развалится. А уже «наверху» сказано: «слабых бьют».

Сталин мог тогда открыто сказать о задачах страны. Путин открыто призвать Россию к новой конфронтации с Западом не может (почему – об этом сказано в предлагаемой книге). Но сигнал подан, имеющий уши да слышит. Чего же ждать в такой ситуации?

Думается, ясно чего. Вслед за этим, как и 75 лет назад, будет сказано, что наступил «год великого перелома», и начнётся ликвидация нынешнего кулачества, как класса. На месте нынешнего «бандитского капитализма» возникнет совсем новое общество. Эта задача, может быть, окажется более трудной, чем индустриализация страны в 1930-е годы. И тут окажется очень полезным опыт строительства русской советской социалистической цивилизации, ниже рассматриваемый более подробно.

Рассмотрим же нашу послеоктябрьскую историю, прослеживая ход каждой попытки перестройки Советской страны на началах капитализма и реакции авангарда общества на поползновения рыночников. Начнём, естественно, с главы, посвящённой анализу ленинского нэпа.

 

 

 

Михаил АНТОНОВ. КАПИТАЛИЗМУ В РОССИИ НЕ БЫВАТЬ!

 

Глава 1. ВЛАДИМИР ЛЕНИН — МОТОР И ТОРМОЗ РЕВОЛЮЦИИ

 

Ленин-реалист и Ленин-утопист

 

Попытки либеральных реформ в советский период вос­становить капиталистические отношения предпринима­лись не от хорошей жизни. Недостатки капитализма наши вожди представляли себе очень хорошо. А как строить новое общество, свободное от этих пороков, не знал ник­то, — в истории человечества ранее такого опыта не было. Поэтому, как только социализм вступал в полосу кризиса (а через кризисы происходит развитие любого общества), в поисках выхода из тяжелой ситуации взоры идеологов неизменно обращались к каким-то сторонам капитализ­ма, как наиболее развитого из предшествующих обществ.

Ленин, открыв закон неравномерности развития капита­лизма и изучая его империалистическую стадию, пришел к выводу о возможности победы социалистической револю­ции (то есть о возможности для революционной партии зах­ватить власть и направить развитие по пути к социализму) первоначально в одной (разумеется, в капиталистически раз­витой) стране. Но если говорить о России, то он считал, что даже свержение царского самодержавия возможно лишь в отдаленном будущем, — это он утверждал менее чем за два месяца до Февральской революции 1917 года, в январе, выс­тупая в Цюрихе с докладом. Да и позднее он говорил в кругу своих соратников-эмигрантов, что они вряд ли доживут до революции в России. Но когда буржуазно-демократическая революция в России все же произошла, Ленин, вернувшись из эмиграции, блестяще воспользовался сложившейся ситу­ацией, хотя его знаменитые «Апрельские тезисы» не были сначала поняты не только общественностью, но даже и бли­жайшими соратниками. Очень хорошо рассказал об этом са­мый верный продолжатель дела позднего Ленина Николай Иванович Бухарин. По его словам, эти «тезисы о Советском государстве произвели впечатление с громом лопнувшей бом­бы, взорванной «от отчаянной жизни» вынырнувшим из не­ведомого революционного подполья диким фанатиком, фан­тазии которого нездорово, туманно плавают в каком-то осо­бом измерении, ничего общего не имеющим с нашим трех­мерным пространством».

Почти восемь месяцев Ленин пытался убедить руко­водство и актив партии большевиков в правильности своей линии на взятие власти. Большинство членов ЦК партии после подавления Временным правительством июльско­го выступления трудящихся Петрограда было уверено, что брать власть до открытия Второго Всероссийского Съезда Советов не следует. Как признавался впоследствии Буха­рин, письма Ленина, в которых он призывал к восста­нию, ЦК постановил «сжечь». Ленин все же настоял на вооруженном восстании. Если бы большевики промедли­ли до открытия Съезда, то еще неизвестно, как стали бы развиваться события в стране. Очевидно, Съезд сформи­ровал бы коалиционное правительство, момент для ре­шительной смены политического курса страны был бы упущен, а тогда события пошли бы совершенно иначе.

Несмотря на то, что Ленин должен был оставаться на неле­гальной квартире во время восстания, он оказался в Смоль­ном, потому что опасался, что среди большевиков не найдет­ся деятель, способный арестовать Временное правительство. Видимо, прав был Троцкий, говоривший, что, не будь Лени­на у руководства восстанием, Октябрьский переворот так и не произошел бы. Это был как раз такой момент в истории, когда ее ход в большой мере зависел от того, найдется ли человек, способный на самые решительные меры. Не часто бывает, когда ход исторических событий зависит от личных качеств общественного деятеля. Здесь в полной мере срабо­тали качества Ленина как вождя. По словам одного из пер­вых российских марксистов А. Н. Потресова, «Плеханова — почитали, Мартова — любили, но только за Лениным бес­прекословно шли, как за единственным бесспорным вождем. Ибо только Ленин представлял собою, в особенности в Рос­сии, редкостное явление человека железной воли, неукроти­мой энергии, сливающего фанатическую веру в движение, в дело, с не меньшей верой в себя».

Ленин был не только единственным, кто мог подвигнуть большевиков на немедленный захват власти, но и единствен­ным, кто знал, как ее удержать. На Втором Всероссийском съезде Советов именно Ленин выступил с докладами по самым животрепещущим вопросам — о мире и о земле. И если по вопросу о мире большевики занимали позицию, в наи­большей степени отвечавшую народным чаяниям, то их аг­рарная программа была далека от народных нужд. Пока в партии спорили, что принять за главный принцип — нацио­нализацию или муниципализацию земли, Ленин, чутко уло­вивший требование крестьянства, не смущаясь, предложил от имени большевиков проект декрета о земле, разработан­ный… эсерами! Разразился шумный скандал: эсеры доказы­вали, что большевики украли у них аграрную программу. Ленин на это отвечал: я не отрицаю, что вы составили свою программу на основе крестьянских наказов, но ведь вы столько времени были у власти, кто же мешал вам провести этот декрет в жизнь? А мы взяли власть и в первый же день дали крестьянам землю, на что вы так и не решились.

Естественно, Ленин, как лидер партии, захватившей власть и предложившей ожидавшиеся большинством народа декре­ты, возглавил первое правительство новой, Советской Рос­сии — Совет Народных Комиссаров. Это правительство впер­вые в истории объявило на весь мир о своем намерении стро­ить самое справедливое общество на Земле — социализм и коммунизм. Большевики показали, что взяли власть «всерьез и надолго», и не останавливались перед самыми крутыми мерами, чтобы ее удержать. Они не только разогнали Учре­дительное собрание, отказавшееся утвердить их декреты, но и расстреляли демонстрацию питерских рабочих, выступив­ших в защиту «учредилки». Ленин гениально оценил Советы как новую форму государственности, имеющую всемирно-историческое значение. Эти его заслуги неоспоримы, и их никто не может у него отнять. Ленина по праву считают со­здателем большевистской партии — партии нового типа и первого в мире Советского государства.

Но столь же неоспоримо, что к руководству построе­нием социализма в России сам он абсолютно не был го­тов. Главным для него было — взять власть, а уж с управ­лением Россией большевики справятся. «Что ж, можно и так, — говорил он соратнику, предлагавшему иное реше­ние, чем его собственное, — лишь бы взять власть». Вот и накануне Октября он писал: «Взять власть есть дело вос­стания; его политическая цель выяснится после взятия власти». Дальнейшее виделось ему безоблачным. «В России хватит хлеба, угля, нефти.,.» — писал он накануне Октябрьской революции. То же самое он повторял и пос­ле того, как революция произошла, а уже вскоре Россию охватил голод, и в Поволжье стали нередкими картины людоедства. Такова была сила его «предвидения».

Свою программную работу «Государство и революция» Ленин, скрываясь от ищеек Временного правительства в шалаше у станции Разлив, а затем в Гельсингфорсе, пи­сал в августе — сентябре 1917 года специально перед зах­ватом власти, чтобы управлять страной во всеоружии те­ории. Она была написана на основе идей Маркса и опыта Парижской коммуны и состояла в основном из цитат из работ Маркса и Энгельса, а также из полемики с теми, кого он считал ренегатами марксизма. Лишь в последней главе Ленин предполагал осветить опыт русской револю­ции, но от нее остались только заголовок и подробный план. Представления Ленина о том, как нужно будет стро­ить социалистическую государственность, сейчас пора­жают своей наивностью.

Вся Россия после свержения капитализма представлялась ему как единая фабрика. Армия отменялась и заменялась во­оруженным народом. Полиция также становилась ненужной — рабочие сами способны навести общественный порядок. Суды отменялись, потому что судить на основе революционного правопорядка может каждый. Деньги превращались в некие счетные единицы, каждому гражданину предполагалось вы­дать расчетные книжки, в которые заносились отработанные часы и получаемые продукты труда. Никаких различий между простым и сложным трудом не признавалось, поскольку слу­жащим любого ранга устанавливалась та же зарплата, что и рабочему. Власть на местах переходит в руки Советов, и госу­дарство со временем отомрет. Думается, вряд ли нужно пере­числять все прочие наивности, которые содержались в этой программной работе Ленина, — она издавалась несчетное число раз многомиллионными тиражами и доступна каждому. Ясно, что эти схемы совершенно не учитывали обстановки в такой громадной крестьянской стране, как Россия, тем более в об­становке разгоревшейся вскоре гражданской войны. Впрочем, Ленин и сам признавал: «В нашей революции мы двигались не теоретическим путем, а практическим».

Подстать председателю оказалось и первое Советское правительство. Это «самое образованное правительство в мире», как об этом было принято говорить, состояло из людей, никогда прежде не управлявших даже маленькой конторой, а теперь взявших в свои руки судьбы громадно­го государства. И Ленин с удовольствием вел заседания СНК, на которых распределялись средства и решались организационные вопросы, а сложные задачи, где нужен был созидательный подход, направлялись в комиссии.

Разумеется, я предвижу, что эти мои заметки многими бу­дут восприняты как попытки «очернения» Ленина. Думается, вряд ли нужно даже опровергать подобные утверждения. Ле­нин, его мысли и дела наложили неизгладимый отпечаток на всю историю человечества в XXвеке, с ним спорили зубры от идеологии, но и им «очернить» его не удалось. Лично я, как и большинство советских людей ныне еще живущего старшего поколения, был воспитан на культе Ленина, так что намере­ния как-то его принизить у меня не могло возникнуть в прин­ципе. Но до сих пор Ленина критиковали защитники капита­лизма, критиковали за его идеи построения социализма, а моя критика ведется совсем с других позиций. Я критикую его за отступления от линии на строительство социализма. Надо понимать, что Ленин был не Бог, а человек, он не мог знать всего, к тому же у него были свои пристрастия и предубеждения, свои предвзятые идеи, в которые он фанатично верил. Трагедия его заключалась в том, что он, как многие вожди революций до него, не смог удержаться на гребне ре­волюционной волны, поднять которую стремился (а деятеля, который мог бы подхватить вовремя знамя социалистичес­кой революции, тогда в партии и в стране не нашлось, поче­му — это особый разговор). Революция переросла Ленина, а он, цепляясь за власть, стал ее тормозом, возможно даже — готовым стать и ее могильщиком.

Поэтому признание всемирно-исторической роли Ле­нина не означает, что не следует критиковать его оши­бочные взгляды, груз которых 70 лет тягчайшей гирей висел на ногах коммунистов и всех советских людей.

Обратимся к тому времени, когда, взяв власть, большеви­ки национализировали промышленность и банки, установи­ли рабочий контроль над производством и, присвоив эсеров­ский проект Декрета о земле, отдали помещичьи земли крес­тьянам. Многие их постановления открывали дорогу народ­ной инициативе, перед «низами» открылся путь к вершинам знания и культуры в их европейском выражении (хотя по­пытки развития самобытной русской культуры не только ими не поощрялись, но и решительно пресекались, Крупская даже запретила рассказывать школьникам русские сказки). Ведь Ленин и его окружение были не просветителями народа, которому они открыли путь к знаниям, а культуртрегерами, при­несшими народу передовую, как они считали, культуру Запа­да. Но даже в этих рамках народное творчество било через край. Такого творческого накала, обилия и разнообразия но­вых идей, как у нас в 20-е годы, больше, наверное, никогда не бывало во всемирной истории, здесь оказались истоки многих новаторских решений, которые, правда, вскоре у нас были забыты, но затем были подхвачены интеллектуалами Запада. Народ воспринял революцию как свободу, хотя ему и приходилось платить за нее высокую цену, и только интелли­генция восприняла революцию как ужас и хаос.

Часто говорят, что строительство социализма шло бы в нашей стране несравненно успешнее, если бы не навязанная нам эксплуататорскими классами гражданская война. Одна­ко не следует забывать, что в развязывании этой войны Ле­нин, вольно или невольно, сыграл весьма важную роль.

Во время Первой мировой войны Ленин занимал пора­женческую позицию. Он призывал социалистов всех стран превратить войну империалистическую в войну гражданс­кую. Большевики немало сделали для разложения царской армии, для пропаганды братания солдат на фронтах (хотя решающий удар по старой армии нанесло Временное пра­вительство, в особенности его «Приказ № 1»). Неудивитель­но, что царское и Временное правительства его обвиняли (может быть, и не без оснований) в том, что он ведет свою разрушительную работу на деньги германского генштаба. В газете «Живое слово», например, в 1917 году прямо писали, что Ленин и Ганецкий (которому приписывали связь с не­мецким генштабом и роль посредника между немцами и Лениным) — «немецкие шпионы». (Но прав был Керенский, который сам, видимо, не был в этом отношении без­грешен: Ленин был не агент немцев, у него были свои цели, он старался использовать немцев, а они — его). Жители Рос­сии могли верить или не верить этой информации, пока большевики находились в подполье. Но когда они взяли власть, а Ленин стал главой правительства, для сознатель­ных граждан России вопрос об отношении большевистско­го руководства к Германии приобрел важное значение. Ле­нин обратился к немцам с предложением о мире в обход СНК. А немцы, когда с ними начались переговоры о мире, предъявили такие требования, которых нельзя было бы предъявить и к полностью разгромленной стране. Условия мира были настолько тяжелыми и унизительными, что у нас они до сих пор полностью не опубликованы. И когда Ленин, не пытаясь даже хоть что-то выторговать, согласил­ся на подписание Брестского мира (который сам называл позорным и похабным), для многих русских патриотов это стало как бы доказательством того, что Россию возглавил немецкий агент, и они подались на Дон — к Каледину, Краснову, Корнилову, Деникину…

Но почему Ленин так стремился заключить этот «по­хабный» мир? Говорят, что нужно было во что бы то ни стало получить передышку. Это так. Но была и еще более важная причина, о которой не принято говорить.

Большевикам легко было взять власть в Петрограде, где она «валялась», и нужно было лишь поднять ее. С боями, но взяли они власть и в Москве. Никого не должно было вво­дить в заблуждение последовавшее затем «триумфальное шествие Советской власти» по стране. Ощущение обретен­ной наконец свободы миллионами граждан привело к тому, что власть центра оказалась минимальной, в стране воцари­лись хаос и анархия. Украина, Грузия и другие окраины за­являли о своем отделении от России, возникали даже мелкие суверенные республики в пределах отдельных сел. Но самой страшной и потенциально разрушительной силой стала уходившая с фронта армия. Миллионы солдат снялись с позиций и, вооруженные винтовками, а порой и пулемета­ми, ехали домой, силой захватывая поезда, добывая себе пропитание как удастся. Брошенный невзначай Лениным лозунг «Грабь награбленное!» был воспринят в стране со всей серьезностью. Большевики приняли самые крутые меры для наведения порядка в столицах, где в их подчинении были отряды латышских стрелков, рабочих и матросов, но что они могли тогда поделать с грозной стихией миллионов демоби­лизовавших самих себя солдат? Известно, что даже во время переезда Советского правительства из Петрограда в Москву его эшелон едва не был расстрелян анархистами из встреч­ного поезда. Уже в Москве сам Ленин стал объектом напа­дения бандитов, остановивших его автомобиль. Бандиты вытащили его, сестру Марию Ильиничну и шофера из ма­шины и, приставив дуло револьвера к виску вождя, очисти­ли его карманы. То, что он и сопровождавшие его остались живы, надо считать чудом. Но такие случаи убеждали новую власть, что малейший промах с ее стороны мог стать для солдатской орды поводом направиться к столице, где к ней присоединились бы воры и хулиганы, и трудно предсказать, чем бы такой поход завершился. Поэтому заключение мира стало для новой власти условием выживания.

Такой поворот событий был для Ленина неожиданным. Он, как и Маркс, мечтал о подлинно народной революции, которую представлял себе как шествие когорт сознательных пролетариев, естественно, прежде всего в развитых ка­питалистических странах, которым русские пролетарии да­дут только первый толчок. Но когда он увидел действитель­ную, а не придуманную теоретиками народную революцию, представшую перед ним толпами полупьяных солдат с вин­товками, в любой момент готовых поддаться агитации го­рячих голов и двинуться в любом направлении, чтобы уста­новить тот порядок, какой им казался единственно правиль­ным, его обуял ужас. Эти настроения хорошо выражены в его словах, приведенных Горьким в воспоминаниях о Ле­нине: «Ну, а по-вашему, миллионы мужиков с винтовками в руках — не угроза культуре, нет? Вы думаете, Учредилка справилась бы с их анархизмом?»

Поэтому первой и главной задачей нового главы пра­вительства России стало разоружение разложившейся рус­ской армии, представлявшей потенциальную угрозу боль­шевистской власти. Этим и объясняется его готовность принять неслыханно позорные условия капитуляции, предъявленные Германией. Тем более, что на оккупиро­ванной российской территории немцы — он это знал — уж никакого беспорядка не допустят.

А почему такая картина стала для Ленина неожидан­ной? Потому что он, как и большинство русских интел­лигентов, плохо знал Россию и русский народ. Он сам признавался Горькому: «А мало я знаю Россию, Симбирск, Казань, Петербург, ссылка — почти все!»

Мало знал он не только крестьян, но и рабочих — не тех, что ходили на занятия в руководимом им марксистс­ком кружке или стали подпольщиками — распространи­телями газеты «Искра», но тех, что работали на фабри­ках, а после работы пили горькую. Эти думали больше о том, как бы в отпуск заявиться в родную деревню в пид­жаке и кумачовой рубахе, в сапогах, с часами и с гармош­кой. А во время мировой войны место закаленных пролетариев, как Ленин сам смог убедиться, заняли уклоняв­шиеся от посылки на фронт.

Добиваясь согласия партии на заключение мира с Герма­нией, Ленин бросил на чашу весов весь свой авторитет, за­явив: «…или любой ценой немедленный мир, или я ухожу со всех постов…» Он пригрозил отставкой, хотя знал, что несогласие с таким его шагом высказывают не только мно­гие члены партии, но и широкие народные массы. В Кремль поступали сотни писем и телеграмм с протестом против за­думанного подписания мира и с выражением готовности допоследней капли крови защищать Отечество (Ленин на это отвечал: пусть лучше они присылают войска, а не телеграм­мы). Значительная часть членов ЦК поддерживала Бухари­на и возглавляемую им группу «левых коммунистов», кото­рые требовали развязывания революционной войны против немцев, что послужило бы толчком для революции на За­паде. «Левые» считали, что лучше даже пойти на времен­ную утрату Советской власти в России, чем на такую капи­туляцию, порочащую Россию в глазах мирового пролетари­ата. Ленина утрата территории не смущала — он и Троцкий уповали на то, что не сегодня-завтра ураган мировой рево­люции сметет всех ее врагов и все границы, а из стран Запа­да ближе всех к революции Германия. «Нам поможет Либ-кнехт. Кайзер падет в этом году» — эти слова Ленина вызы­вали лишь усмешку среди, руководства партии. Ценой не­имоверного давления Ленин добился согласия с его пози­цией лишь с минимальным перевесом (7 из 15 членов ЦК голосовали против). Если бы при голосовании в ЦК, на­пример, Фрунзе не воздержался бы, а проголосовал против (а тем более, если бы Троцкий поддержал Бухарина), Лени­ну пришлось бы уйти с поста главы правительства. Никогда еще он не был так близок к потере власти.

После того, как был заключен этот позорный и похаб­ный мир, на Ленина вскоре было совершено покушение, а затем руководство страной фактически перешло в руки Совета Рабоче-Крестьянской обороны (впоследствии — Совета труда и обороны) и Реввоенсовета республики. Ле­нину, по сути, оставили лишь роль председателя Совнар­кома, власть которого распространялась только на тыло­вые районы Московской губернии (войска Деникина под­ходили к Туле), а его влияние на принятие решений партии сильно уменьшилось. Кстати сказать, этот эпизод пока­зал, насколько мало подходили для России западные ос­новы государственности. Тогда у нас лишь на бумаге су­ществовало такое разделение властей, когда формальным главой государства считался председатель ВЦИК, главой исполнительной власти — председатель СНК, а роль пар­ламента выполняли Съезды Советов. В трудный момент реальная власть должна быть сосредоточена в одних ру­ках — это мы знаем по опыту Великой Отечественной войны. Замечу, что и страны Запада в этом отношении пошли во многом по советскому пути, сосредоточивая в военное время власть в одной инстанции. Все руковод­ство боевыми действиями перешло в руки Реввоенсовета Республики во главе с Троцким. Ленин во время граж­данской войны как бы оставался в тени, занимаясь больше политическими и хозяйственными вопросами.

В общем, в борьбе за власть Ленин показал себя реалис­том и превосходным тактиком, умеющим учитывать и ис­пользовать даже мельчайшие изменения в соотношении политических сил. Но в понимании путей построения со­циализма он недалеко ушел от социалистов-утопистов, роль которых показал еще в 1913 году в своей работе «О трех источниках и трех составных частях марксизма».

 

От Ленина-социалиста — к Ленину-либералу

 

Покушение на Ленина вызвало волну сочувствия главе правительства, которое дало крестьянам землю, и пока­зало большевикам, кем для них является Ленин. С этого момента начинает складываться и крепнуть культ Лени­на, хотя сам он не прилагал к этому усилий и даже, види­мо, противился попыткам своего обожествления (хотя о своем имидже, о своей роли в истории он не забывал и хотел, чтобы она выглядела достойной).

Позиции Ленина вновь укрепились, когда началась рево­люция в Германии, в возможность которой никто из его окружения не верил. Тут авторитет Ленина снова взлетел до небес («это — гений»). Вслед за Германией поднялась Вен­грия, и это показалось Ленину и его соратникам началом нового «триумфального шествия Советской власти», теперь уже по всему земному шару. Надо было видеть и слышать, что говорилось по этому поводу на конгрессе Коминтер­на, — следующие конгрессы будут проходить в Берлине, Па­риже, Лондоне… Коминтерн тогда действительно воспри­нимался как штаб мировой революции, а его руководители уже видели себя распорядителями судеб планеты. Казалось, теперь нужно совсем немного — подтолкнуть европейскую революцию. И ради того, чтобы взрастить коммунистичес­кие партии на Западе, образовавшие III Коммунистический Интернационал (хотя вначале это были кучки маргиналов, не пользовавшихся авторитетом и влиянием в своих стра­нах), из Советской России, где миллионы людей умирали от голода, текли в Европу и Америку потоки золота, брил­лиантов, иностранной валюты. Руководители Коминтерна и лично Ленин наставляли своих агентов в странах Европы и Америки, чтобы они тратили деньги, не скупясь (об этом рассказывала, например, бывшая секретарь Исполкома Коминтерна Анжелика Балабанова в своих воспоминаниях). Но эта колоссальная финансовая подпитка не привела к революции на Западе. Оказалось, что Ленин, проведший почти 17 лет в эмиграции, плохо знал не только Россию, но и Запад, — там пролетариат вовсе не хотел расставаться с тем уровнем жизни, какого добился в результате стачечной борьбы. Пример России сыграл здесь двоякую роль. Для небольшой прослойки романтиков и энтузиастов он послу­жил стимулом для усиления революционной борьбы, а для большинства — предостережением: вот какой хаос и разру­ха ожидают страну, вступившую на путь революции и граж­данской войны. Неудивительно, что вспышки революции в Европе были подавлены. Но вызванная ими эйфория толк­нула большевистскую власть на авантюру — попытку «про­щупать штыком» панскую Польшу. Предполагалось через «труп белой Польши» выйти на границу с Германией, где вновь можно было ожидать восстания рабочих. Поход на Польшу должен был стать началом освобождения Европы от ига капитала. В том, что польский пролетариат восстанет против своей буржуазной власти, организаторы похода, по­хоже, не сомневались. Так зародился план похода Красной Армии на Варшаву. 6 мая 1920 года Ленин обращается с речью к красноармейцам, отправляющимся на польский фронт, наставляя их: «Пусть ваше поведение по отношению к полякам там докажет, что вы — солдаты рабоче-крестьян­ской республики, что вы идете к ним не как угнетатели, а как освободители». Еще бы! Марксист должен считать, что при столкновении социалистической республики с капита­листической страной рабочие и крестьяне последней долж­ны выступить с оружием в руках против своих угнетателей и встретить советских воинов как братьев по классу. Поэто­му Ленин и провозглашает здравицу: «Да здравствуют крес­тьяне и рабочие свободной независимой польской респуб­лики! Долой польских панов, помещиков и капиталистов!» Но и эта авантюра окончилась позорным поражением. К удивлению российских марксистов, польские крестья­не и рабочие не только не встретили наших красноар­мейцев хлебом-солью, но и сплотились вокруг пана Пилсудского, поднялись на защиту только что завоеванной независимости страны. А Красная Армия, руководимая новоявленным военным гением Михаилом Тухачевским, откатилась далеко на восток, понеся огромные потери. Экономика Советской России, и без того дышавшая на ладан, была окончательно подорвана, война причинила ей, и без того разоренной, громадный ущерб, не говоря уж о сотнях тысяч убитых, раненых и пленных красноар­мейцев.

Ленин в беседе с Кларой Цеткин объяснил причины не­удачи очень просто: «В Польше случилось то, что должно было, пожалуй, случиться… Наш безумно смелый, победо­носный авангард не мог получить никаких подкреплений со стороны пехоты, не мог получить ни снаряжения, ни даже черствого хлеба в достаточном количестве и поэтому должен был реквизировать хлеб и другие предметы первой необходимости у польских крестьян и мелких буржуа; те готовы были видеть в красноармейцах врагов, а не братьев-освободителей». Эти несознательные поляки, настроенные не социалистически, не революционно, а националистичес­ки, шовинистически, империалистически, дали одурачить себя сторонникам Пилсудского и защищали своих классо­вых врагов, «давали умирать с голоду нашим храбрым крас­ноармейцам, завлекали их в засаду и убивали». Значит, если бы снабжение Красной Армии было бы поставлено долж­ным образом, то реквизировать хлеб у поляков не пришлось бы, и они не пошли бы на поводу у Пилсудского. Ленин доказывал, что в этой войне Россия оказалась победитель­ницей, хотя ей и пришлось уступить Польше значительную территорию и уплатить внушительную контрибуцию.

Ленин признавался, что «заключение мира с Польшей встретило большое сопротивление», ибо его условия были «выгодны для Польши и очень тяжелы для нас». Ленину пришлось выдержать почти такой же ожесточенный бой, как и при заключении Брестского мира.

Кажется, провал этой авантюры впервые заставил Лени­на и его окружение усомниться в действенности идей про­летарского интернационализма и крепко задуматься над национальным вопросом в новых условиях, разобраться в том, что же такое пролетариат, действительно ли он — мо­гильщик капитализма. Ленин крепко усвоил мысль Маркса и Энгельса, высказанную еще в «Манифесте Коммунисти­ческой партии», о том, что вся предыдущая история чело­вечества была историей борьбы классов, и он последова­тельно проводил в жизнь классовый подход. Однако эта мысль отнюдь не бесспорна. История — это скорее история борьбы государств, в которой классы выступают вместе, с национальных позиций, что и доказала панская Польша. Борьба между классами сосуществует с борьбой внутри клас­сов, даже внутри семьи, и классовая борьба приобретает антагонистический характер лишь в переломные моменты истории. И вовсе не пролетариат становится могильщиком буржуазного строя, как сама буржуазия не была могильщи­ком феодализма. В России царское самодержавие свергла не буржуазия — на улицы Петрограда вышли женщины, возмущенные перебоями с продажей хлеба, а их поддержа­ли солдаты столичного гарнизона, которым надоела бес­смысленная кровопролитная война во имя чуждых им и России интересов, и ехать на фронт им не хотелось. Царь дал петроградскому начальству телеграмму: «Повелеваю прекратить в столице беспорядки». А в итоге сам вынужден был отречься от престола. И в штурме Зимнего дворца, низ­ложившем Временное правительство буржуазии, пролета­риат практически не участвовал. Вопрос о движущих силах революции, да и истории вообще, более сложен, чем это представлялось классикам марксизма. Вообще свергают ста­рый строй не передовые классы, выросшие в его чреве, а те силы, которым тесно в его рамках.

Все сказанное не означает отрицания идеи мировой ре­волюции как таковой. Лозунг мировой революции вначале сыграл огромную роль в мобилизации масс, потому что рус­ского человека не могла вдохновить узконациональная идея, а призыв установить братство трудящихся всех стран пла­неты нашел в передовых слоях нашего народа горячий от­клик. Но со временем этот лозунг стал мешать осознанию русским народом задач устроения своей собственной стра­ны. Но Ленин до конца своих дней думал лишь о том, как бы Советской России продержаться до революции в стра­нах Запада. А мысль о построении социализма в одной, от­дельно взятой, стране, тем более в такой, по мнению Лени­на, отсталой, как наша, оставалась ему до последних дней жизни чуждой. Да это было тогда общепринятым положением, его разделяли и ленинское окружение, и Троцкий. Правда, Ленин порой говорил об условиях нашей «оконча­тельной» победы, а свое последнее публичное выступление заключил словами: «…из России нэповской будет Россия социалистическая», но это было скорее лозунгом, чем ре­зультатом научного анализа.

Два других шага большевистской власти, предпринятые по инициативе Ленина, способствовали тому, что гражданс­кая война в России приобрела столь ожесточенный харак­тер. Во-первых, создание «комитетов бедноты», ставших во многих районах фактическими органами государственной власти. Ленин уже в 1917 году выступил за коллективизацию. Но почему Ленин и его окружение считали Россию ди­кой страной? Потому что это было общее понимание сво­ей страны русской интеллигенцией, которой были прису­щи (как это хорошо показали авторы знаменитого сборни­ка «Вехи») космополитизм, атеизм и ненависть к российс­кой государственности. Поэтому им и в голову не могло прийти, что русский народ обладает своей, притом высо­чайшей, культурой, просто она не похожа на ту западноевропейскую культуру, которая для нашей интеллигенции была эталоном. (Ленин даже не нашел других поводов для «национальной гордости великороссов», кроме того, что Россия дала несколько видных борцов за свободу.) Даже после революции Ленин едва ли не в каждой своей значительной работе сетует на отсталость и некультурность Рос­сии: «мы страдаем от того, что Россия была недостаточно развита капиталистически»; «мы спотыкаемся о недоста­точную культурность масс». В Германии и даже в Венгрии якобы гораздо выше общий культурный уровень, более значительна и прослойка пролетариата, а также инженер­но-технического персонала, и т.п. О «дикости» России сви­детельствовали и бытовые факты, например, когда Зимний дворец был взят, он был не только разграблен, но и зага­жен, хотя канализация в нем работала. То, что это было не просто проявлением дикости, а своего рода местью быв­шим угнетателям, не сразу пришло в голову вождю.

Но если в отсталой и дикой России социализм невоз­можен, то ведь не ждать же столетия, пока она будет про­свещена и преодолеет свое отставание в экономике? Нет. Революция в России возможна, но она сможет победить при условии, что ее поддержит пролетарская революция в передовых странах Европы. В расчете на эту поддержку большевики во главе с Лениным и взяли власть в России в октябре 1917 года. Ленин считал, что социалистичес­кую революцию в России легче начать (в силу того, что народ измучен войной, крестьянство жаждет отобрать зем­лю у помещиков и пр.). Но победить революция у нас, повторял он вновь и вновь, может только тогда, когда она произойдет и в промышленно развитых странах Европы, которые помогут строить социализм в отсталой, некуль­турной России. Значит, Россия, по Ленину, должна была сыграть роль взрывателя в бомбе, которая должна разру­шить старый мир. И Ленин, и его ближайшие соратники, и Троцкий были на этот счет одного мнения.

Но советский поход на Польшу показал Европе, какая опасная орда нависла на ее восточных границах. Та же Кла­ра Цеткин рассказывала Ленину, какое страшное впечатле­ние произвели на Европу, в особенности на немцев, «крас­ноармейцы с советской звездой на шапках и в донельзя по­трепанной военной форме, а часто в штатском платье, в лаптях или в рваных сапогах, появившиеся на своих ма­леньких бойких лошадях у самой немецкой границы». Ну, разве это не орда, угрожающая самому существованию европейской культуры? Цеткин говорила, что в то время вся Европа гадала: «Удержат ли они Польшу в своих руках, пе­рейдут ли они через немецкую границу, и что будет тогда?» Ленину, европейски образованному человеку, надо было как-то гасить революционный порыв Советской России, явно выходивший за установленные пределы. Между тем авангард народа, преисполненный торжеством победы над белогвардейщиной и иностранными интервентами, жаж­дал скорейшего построения социализма в своей стране и освобождения всей планеты от власти капитала, револю­ции на Западе и на Востоке, на помощь которой пошли бы тысячи добровольцев из Советской России. Один из героев шолоховской «Поднятой целины» Макар Нагуль­нов изучал английский язык вовсе не для того, чтобы, оказавшись в туристической поездке в Лондоне, спро­сить, как пройти к той или иной достопримечательности британской столицы, и не для того, чтобы узнать, где выгоднее купить сувениры. Нет, он думал о том, как ста­нет разъяснять английскому пролетарию пути построе­ния социализма в этой стране. Маяковский предсказы­вал: «Как порох, вспыхнет рабочая Америка». Или, как впоследствии писал другой поэт,

А мы еще дойдем до Ганга,

А мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя!

Вот это стремление в отсталой России построить новый, справедливый мир, а если удастся, то и распространить этот строй на всю планету, казалось Ленину авантюрой. В самой последней своей работе «Лучше меньше, да лучше» он размышляет: «…удастся ли нам продержаться, при на­шем мелком мельчайшем крестьянском производстве, при нашей разоренности до тех пор, пока западноевропейские капиталистические страны завершат свое развитие к соци­ализму?» Итак, до конца своих дней Ленин думал лишь о том, как России продержаться до мировой революции, ко­торая, по его мнению, зрела уже не только на Западе, но и на угнетенном Востоке. Поэтому авантюре построения со­циализма в одной стране он противопоставил свой план: «к социализму — через отступление в капитализм, через новую экономическую политику (нэп)!»

Тут не было ни гениального маневра, которым было при­нято восхищаться в советское время, ни злонамеренной капитуляции, как порой это выставляют не в меру ретивые критики. Обычный для человека европейской культуры ход рассуждений: в отсталой стране социализм невозможен; революция в передовых странах запаздывает; остается про­вести Россию, которая была недостаточно развита капита­листически, через капитализм; но провести не через сти­хийное развитие, а при сохранении контроля со стороны советского государства. Так свершился путь Ленина от ре­волюционера и коммуниста до социал-демократа в идео­логии и до либерального реформатора на практике.

Подстегнули его к смене экономического и политическо­го курса многочисленные крестьянские восстания, прока­тившиеся почти по всей стране и жестоко подавленные ВЧК и армией (особенно отличился на этом поприще уже упоми­навшийся Тухачевский). Особенно сильным ударом для боль­шинства членов партии стало восстание моряков в Кронш­тадте под лозунгом «Власть Советам, а не партиям!» И даже не сами восстания смущали Ленина, а выразивший самую суть народных требований лозунг «За Советскую власть, но без коммунистов!» Народ считал Советскую власть своей, родной (хотя она порой и круто с ним обращалась), но отка­зывался поддерживать курс на мировую революцию в ущерб развитию собственной страны. Да и сама идея коммунизма как «царства изобилия» уже казалась ему фантастической. Но Ленин сделал из происшедшего совсем иные выводы.

 

«Угар нэпа»

 

Второй раз Ленин мог потерять власть, когда поставил задачу перехода к нэпу. Она была болезненно воспринята большинством партии, особенно новыми кадрами, вооду­шевленными победой над белогвардейцами и иностранны­ми интервентами. Опять Ленину пришлось пригрозить своей отставкой, уговаривать каждого члена Политбюро, затем ЦК. Победа в этом вопросе оказалась для него пирровой.

Сам переход к нэпу не был для Ленина случайностью, а вытекал из его представлений о том, как строить социа­лизм. Уже после революции, в первоначальной редакции статьи «Очередные задачи Советской власти», он дал такую формулу социализма: «Черпать обеими руками хорошее из-за границы: Советская власть + прусский порядок желез­ных дорог + американская техника и организация трестов + американское народное образование… = социализм». Могут сказать, что Ленин, как пчелка, собирал хорошее с каждого цветка, но в данном случае это больше похоже на размышления гоголевской героини Агафьи Тихоновны об идеале жениха: «Если бы губы Никанора Ивановича да при­ставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазаровича, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича, я бы тогда тотчас бы решилась…» Ему, наверное, и в голову не приходило, что перечисленные им составляющие социализма принадлежат к разным цивилизационным моделям и их нельзя совместить в одном строе, и уж подавно он не думал, что эти ценности не будут приняты русской цивилизацией, так как сама мысль о возможности ее существования пока­залась ему, убежденному в общих закономерностях марк­сизма, вздором. Разумеется, все хорошее надо брать и из-за рубежа, но так, чтобы оно накладывалось на русскую осно­ву, а вот ей-то Ленин не придавал никакого значения.

Установку на развитие государственного капитализма в городе и на «справного мужика» в деревне Ленин выра­батывал еще в 1918 году, но только три года спустя она была положена в основу государственной политики.

Принято считать, что сердцевиной нэпа стал переход от продразверстки к продналогу и что автором этой идеи был Ленин, однако это не так. В действительности еще в феврале 1920 года Троцкий подал в ЦК записку, в кото­рой предлагал заменить продразверстку налогом, но Ле­нин выступил против, и это предложение было отклоне­но. И на X съезде партии Ленин первоначально был про­тив введения налога. Но когда пришли новые сообщения о крестьянских волнениях, а затем о восстании в Кронш­тадте, он счел, что отмена продразверстки может послу­жить самым легким началом задуманного им отступле­ния к капитализму. С докладом по этому вопросу он вы­ступил в предпоследний день работы съезда.

На съезде Ленин называл нэп временным отступлением, съезд решил, что элементы капитализма будут допущены «только в пределах местного оборота» — волости, уезда… Апосле съезда Ленин стал убеждать партию, что нэп — это «всерьез и надолго», и главное в нем — сдача природных ресурсов России в концессию западному капиталу. А ведь сам он в своем докладе на VIII Всероссийском съезде Сове­тов еще 22 декабря 1920 года, то есть за три месяца до X съезда партии, зачитал строки из наказа крестьянина из глубинки, в котором говорилось: «Товарищи, мы вас посылаем на Все­российский съезд и заявляем, что мы, крестьяне, готовы еще три года голодать, холодать, нести повинности, только Россию-матушку на концессии не продавайте». Такая так­тика была для Ленина обычной. Вопреки насаждавшемуся в советское время представлению, Ленин вовсе не был откро­венным со своими соратниками. Он держал их в ежовых рукавицах, посвящая каждого в свои планы лишь в той мере, в какой это нужно было для успеха дела. И интригу, и обман политических противников он считал не просто допустимы­ми, но и непременными качествами настоящего политика. «Военную хитрость Ильич любил вообще, — вспоминал Троц­кий. — Обмануть врага, оставить его в дураках — разве это не самое разлюбезное дело?» (А враг в политике — это не только классовый враг, белогвардеец, но и товарищ, кото­рый встает на пути осуществления твоей политики). Здесь сказался опыт Ильича-конспиратора, хорошо знавшего прин­ципы построения различных тайных организаций.

По Ленину выходило, что стержнем социализма советско­го образца должен стать государственный капитализм, а его, конечно, в рамках волости или уезда не удержишь. И практи­чески политикой государства стало восстановление капита­листических отношений в народном хозяйстве в целом, борь­ба социализма с капитализмом по принципу «кто — кого?». На первый план у коммунистов, по Ленину, выдвигаются умение торговать, побеждать частника в конкуренции. Стало необходимым покупать за большие деньги услуги буржуаз­ных специалистов и иностранных концессионеров.

Значит, нэп был не вынужденным временным отступле­нием ради налаживания смычки города с деревней, — «смыч­ка» оказалась прикрытием для восстановления капитализма. Для смычки можно было ввести госзаказ для предприятий, производящих товары, нужные крестьянину, выделить им дотации из госбюджета и разрешить продажу крестьянами их продукции после уплаты продналога. Определенно на это потребовалось бы меньше средств, чем на финансирование мировой революции. Но на деле была открыта дорога част­ному капиталу во всей системе общественного производства.

Для самого Ленина переход к нэпу стал во многом сме­ной самих основ социализма. Чтобы почувствовать это, достаточно сравнить два документа — его выступление на III съезде комсомола 2 октября 1920 года и написан­ный им проект постановления ЦК РКП(б) о роли и зада­чах профсоюзов в условиях новой экономической поли­тики от 12 января 1922 года.

Вот как Ленин поучал коммунистическую молодежь: «Если крестьянин сидит на отдельном участке земли и присваивает себе лишний хлеб, т.е. хлеб, который не нужен ни ему, ни его скотине, а все остальные остаются без хлеба, то крестьянин превращается уже в эксплуататора. Чем больше он оставит себе хлеба, тем ему выгоднее, а другие пусть голодают: «чем больше они голодают, тем дороже я продам этот хлеб». Надо, чтобы все работали по одному общему плану на общей земле, на общих, фабриках и заводах и по общему распорядку…

Земля у нас считается общей собственностью. Ну, а если из этой общей собственности я беру себе известный кусок, возделываю на нем вдвое больше x^геба, чем нужно мне, и излишком хлеба спекулирую?.. И чтобы не дать снова вос­становиться власти капиталистов и буржуазии, для этого нужно торгашества не допустить…»

Саму суть коммунистического воспитания Ленин то:да ви­дел в борьбе «против эгоистов и мелких собственников, про­тив той психологии и тех привычек, которые говорят: я доби­ваюсь своей прибыли, а до остального мне нет никакого дела».

А с наступлением нэпа Ленину приходится учить партию совершенно другому. В упомянутом постановлении ЦК говорится:

«.« Теперь допущены и развиваются свободная торговля и капитализм, которые подлежат государственному регулирова­нию, а, с другой стороны, государственные предприятия перево­дятся на так называемый хозяйственный расчет, т.е. на ком­мерческие и капиталистические начала… чтобы добиться безу­быточности и прибыльности каждого госпредприятия…»

Вот и получается, что в основу развития экономики зак­ладывается тот самый принцип «я добиваюсь своей при­были, а до других мне нет никакого дела», против которого Ленин предостерегал комсомольцев, а через них — и всю партию и страну. Этот момент оказался решающим в эко­номическом и социальном развитии Советской России. И впоследствии наша экономика не раз упиралась в этот прин­цип личного, ведомственного, корпоративного эгоизма, преодолеть который она так и не смогла. Ленин пережил некий психологический слом, его пере­ход к нэпу можно рассматривать как акт отчаяния, разоча­рования в человеке. У нас не раз приводились, но остались неосмысленными его слова о том, что большевики рассчи­тывали войти в коммунистическое общество на волне эн­тузиазма, порожденного в народе революцией, но этот рас­чет оказался ошибочным. И им пришлось пойти на созда­ние материальной заинтересованности индивида, чтобы строить социализм. Иными словами, расчет был на один тип человека, энтузиаста, а в жизни тот оказался иным, кулачком (еще А. Н.Энгельгардт в 70-е годы XIX века по­казал, что известной долей кулачества обладает каждый кре­стьянин, да и рабочие, вышедшие из крестьян, недалеко ушли от них в этом отношении). И тут в Ленине сказалась особенность его характера: раз не удалось дело с энтузиас­тами, то махну-ка я в другую крайность и сделаю ставку на индивида с его личным интересом. Но ведь можно пред­положить и иной тип материальной заинтересованности — общей, когда каждый ощущает улучшение своей жизни по мере экономического роста страны, и некоторое время он действительно в СССР наблюдался. Но нэп стал следстви­ем ставки на индивидуализм.

С принятием программы нэпа жизнь в Советской Рос­сии несказанно изменилась. Вновь вступила в свои права частная собственность. Неизвестно откуда появившиеся нэпманы с огромными капиталами непонятного проис­хождения («новые русские» того времени) торжествова­ли, спекулировали, кутили в ресторанах и все больше чув­ствовали себя «солью земли» и хозяевами жизни. Пота­кая их вкусам, процветала пошлая «массовая культура». В деревне, ставшей после Октября почти сплошь середняц­кой, снова вырос и стал задавать тон жизни «кулак».

Наши современники в большинстве своем плохо представ­ляют себе, что такое нэп. Даже убежденные сторонники со­циализма подчас рисуют картины чудесного возрождения разоренной войной страны, когда после повсеместного голо­да вдруг словно по мановению волшебной палочки воцари­лось изобилие, и прилавки магазинов, давно не видевшие никаких товаров, стали ломиться от их изобилия. Да, это так, но сегодня, когда в результате либеральных реформ мы тоже имеем возможность полюбоваться прилавками с десятками сортов колбасы, но вряд ли сможем ею полакомиться из-за отсутствия денег, нас уже такое чудо не удивит. Вот и в нэ­повской России 20-х годов поглядеть на внезапно объявившееся изобилие товаров мог каждый житель столицы, но ку­пить их могли немногие. В стране царили разруха, безработи­ца, нищета, беспризорщина.

Нэпманы вовсе не стремились развивать производитель­ные силы России, они занимались больше аферами и спеку­ляциями. Подлинный герой нэпа — не владелец лавочки, а герой произведения Ильфа и Петрова «Золотой теленок» Александр Иванович Корейко, которому в прошлом 2002 году исполнилось бы 110 лет (либеральным реформаторам следо­вало бы торжественно отметить эту дату, ведь речь идет об основоположнике их философии жизни). Напомню лишь два эпизода из биографии этого выдающегося деятеля нэпа. Бу­дучи комендантом поезда, который должен был доставить продовольствие из Полтавы в Самару, Корейко этот поезд украл. Поезд в Самару не пришел, а в Полтаву не вернулся. В конце 1922 года Корейко открыл промысловую артель хими­ческих продуктов «Реванш», арендовав для этого две комна­ты. В задней комнате находилось производство. Там стояли две бочки, одна на полу, другая повыше. Они были соедине­ны трубкой, по которой бежала жидкость. Когда вся жид­кость перетекала из верхней бочки в нижнюю, рабочий-маль­чик ведром вычерпывал жидкость из нижней и переливал в верхнюю. И процесс производства возобновлялся. Сам Ко­рейко переезжал из банка в банк, хлопоча о ссудах для рас­ширения производства. А в трестах он выбивал химические продукты и по удесятеренной цене сбывал их на госзаводы. Вырученные рубли он обращал в валюту на черной бирже. Когда по прошествии года банки и тресты произвели реви­зию артели, выяснилось, что по трубке из одной бочки в другую течет простая вода, а сам Корейко с большими день­гами отбыл в неизвестном направлении. «Он чувствовал, что именно сейчас, когда старая хозяйственная система сгинула, а новая только начинает жить, можно составить великое бо­гатство… Все кризисы, которые трясли молодое хозяйство, шли ему на пользу, все, на чем государство теряло, приноси­ло ему доход. Он прорывался в каждую товарную брешь и уносил оттуда свою сотню тысяч… В том, что старое вернет­ся, Корейко никогда не сомневался. Он берег себя для капи­тализма». (Узнаваемая картина?)

Чем тяжелее была жизнь рабочего люда, тем легче было нэпманам навязывать ему нищенскую оплату труда и звери­ные условия быта. Одиннадцать работниц промышленного огорода братьев Пузенковых в Разинской волости Московс­кого уезда проживали в комнате площадью 25 квадратных метров, с наглухо задраенным окошком, в условиях жуткой антисанитарии. С несчастными женщинами хозяева твори­ли, что хотели, а они не могли противиться, потому что и такую работу считали за счастье, в деревне им оставалось только погибать от голода. Если такое было возможно под самой Москвой, где все-таки существовал какой-то надзор со стороны государства, то что же делалось в провинции?

В очерке о жизни воронежской деревни рассказывается, что крестьяне возобновили строительство домов без единого гвоздя, потому что гвозди стали непозволительной роско­шью. В большинстве крестьянских изб пол — земляной, нет створчатых окон — воздух не освежается, грудные ребятиш­ки покрыты мухами. Крестьяне моются редко, едят из общей деревянной чашки деревянными ложками, спят вповалку. Неудивительно, что широко распространены болезни, в том числе сифилис и туберкулез. К чему должна была привести эта вакханалия, если бы ей не положили конец?

Поворот к нэпу, эта первая попытка «перестройки» в Советской России, вызвал глубочайший кризис в партии, состав которой за годы гражданской войны несказанно из­менился. Ленинское окружение — «партийная гвардия» — превратилось в тоненькую прослойку, тонувшую в среде рабочих и крестьян, принявших идею социализма как дело жизни. Идейные коммунисты, не согласные с нэпом, тыся­чами выходили из рядов РКП, а то и кончали жизнь само­убийством. Многие, думаю, помнят показанный по телеви­дению фильм «Гадюка» по повести Алексея Толстого, геро­иня которой, фронтовичка, затравленная соседями-нэпма­нами, вынуждена была прибегнуть к помощи «товарища маузера». Образ партийца, тяжело переживавшего возвра­щение капитализма, казалось бы навеки канувшего в Лету, стал центральным в советской литературе той эпохи. Так, один из героев романа Владимира Лидина «Отступник» Свербеев, фронтовик, которого нэп выбил из колеи, сетует: «Нет справедливости… по-прежнему один живет хорошо, а другой плохо». Из партии его вычистили. «Таких вот, как я, тысячи, брат, мы на огонь летели, дрались, себя не жалея, в пух по ветру себя пускали… Горизонты открылись… А нас с военной работы прямехонько в бухгалтерию — учитесь, то­варищи, на счетах считать да штаны просиживать…»

На мой взгляд, очень показательна позиция такого чут­кого наблюдателя общественных настроений, как наш великий поэт Сергей Есенин, кстати сказать, погибший в самый разгар нэпа. В своей анкете он записал, что принял Октябрьскую революцию, но по-своему, «с кресть­янским уклоном», и что он был «гораздо левее» больше­виков. Имеются в виду, очевидно, большевики, прово­дившие «новую экономическую политику».

Другая очень популярная тема тех лет — споры о «верх­них этажах быта». Многих партийцев волновало то, что ра­бочий юноша, окончив вуз, получил первую приличную дол­жность, «вышел в люди» — и сразу же оказался в новом для себя мире, обычно среди «осколков» буржуазного миропо­нимания и образа жизни. А как же иначе, если никаких «выс­ших» бытовых форм (если не считать запретов комсомоль­цам носить галстук и роговые очки, а комсомолкам — пользо­ваться косметикой и ходить в туфлях на высоком каблуке) коммунисты выработать не смогли. Престижным было при­обретать заграничные товары, а значит — поддерживать ча­стника, потому что в государственных и кооперативных ма­газинах такого добра не было. И государство, равняющееся на спрос, капитулировало перед требованиями этой тонкой прослойки, «подверженной влиянию чуждого класса». Аске­тический и пуританский образ жизни эпохи «военного ком­мунизма» рухнул, а собственного идеала, социалистической модели быта, основанной на целесообразности, чистоте и высоком качестве, так и не появилось. Нэпманы навязыва­ли свои идеалы, которым коммунисты, чувствовавшие себя творцами нэпа и, следовательно, ответственными за его про­явления, не смогли противопоставить ничего.

Очень интересно складывалось положение коммунистов в науке. На научную работу обычно направлялись кадры, которые не были задействованы на партийной, хозяйствен­ной работе, в армии, то есть как бы «второй сорт». Но и эти специалисты были крайне загружены чтением лекций и док­ладов на политические темы, так что на собственно занятия наукой они могли тратить совсем немного времени, рабо­тая урывками. А работать приходилось в окружении буржу­азных специалистов, которых было подавляющее большин­ство. Поэтому в области естественных наук выявились два типа научных работников-коммунистов. Одни, «кавалерис­ты», готовы были идти на штурм твердынь буржуазной на­уки так же, как шли в бой с белогвардейцами, с саблей в руке. Увы, кроме цитат из Маркса и Ленина, они не могли ничего противопоставить данным опытов или теоретичес­ких изысканий своих оппонентов (я еще застал представи­телей этого уже вырождавшегося социального типа). Дру­гие, сразу «ушибленные» ученостью буржуазных спецов, Советского государства. Прав журналист, писавший не­давно, что «Ленин, еще живой, по сути, крушит и громит созданное им любимое детище — Советское государство, требует отделить заслугу русской революции от того, что исполнено плохо, от того, что еще не создано, от того, что надо по многу раз переделывать».

Идеи о том, что большевикам необходимо учиться тор­говать, идти на выучку к купцу и приказчику, не находи­ли отклика у членов партии. Ведь Ильич ничего не гово­рил о том, как Советской России, не ожидая революции на Западе, своими силами пробиваться в клуб индустри­альных держав, — такая постановка вопроса казалась ему немыслимой. А партия и страна ждали именно такого призыва. Статьи Ленина с изложением новых задач партии, написанные, когда он уже находился на лечении в Горках, ЦК не разрешал печатать, а если он настаивал, на места в партийные организации направлялись, по сути, издевательские инструктивные письма, в которых указы­валось на утрату им понимания происходящего и пред­писывалось не принимать его идеи всерьез. Это было полное политическое фиаско признанного вождя рево­люции. Но оно вполне закономерно.

Кажется, мысль об этом промелькнула у него в голове лишь накануне его смерти. Вот его последние предсмер­тные слова, сказанные осенью 1923 года (если верить не так давно умершему популярному у «патриотов» литера­туроведу и историку, а точнее — идеологу Вадиму Кожинову): «Конечно, мы провалились… Мы должны ясно видеть… что так вдруг переменить психологию людей, навыки их вековой жизни нельзя. Можно попробовать загнать население в новый строй силой», — но это, зак­лючил Ленин, приведет к «всероссийской мясорубке». («Литературная газета», 22.03.89).

 

Крах нэпа

 

Во время болезни Ленина, когда стало очевидным, что она смертельна, в верхушке РКП(б) развернулась ожесто­ченная борьба за положение лидера партии. На власть пре­тендовали Троцкий — народный комиссар по военным и морским делам и председатель Реввоенсовета Республики, Зиновьев — глава Коминтерна и руководитель Петроградс­кой парторганизации (выступавший обычно в связке с Ка­меневым — руководителем парторганизации Москвы), Бухарин — главный идеолог и теоретик партии, и Сталин, назначенный по предложению Ленина Генеральным секре­тарем РКП(б) (многие тогда считали этот пост чисто кан­целярским) и неожиданно для всех «сосредоточивший в своих руках необъятную власть». Каждый из претендентов боролся не просто за личную власть, но и за определенный политический курс, за свое видение будущего страны. Под­робности этой борьбы надо разобрать отдельно, а здесь надо лишь заметить, что, несмотря на полное игнорирование верхушкой ЦК последних идей Ленина, никто из претен­дентов сначала не покушался на авторитет умирающего вож­дя. Напротив, все они всячески укрепляли сложившийся культ Ленина, причем каждый из них рассчитывал исполь­зовать ленинский авторитет для укрепления своих позиций. Поэтому формально никто из них открыто за «отмену» нэпа не выступал, хотя единственным сторонником продолже­ния этой политики оставался Бухарин. Троцкий, Зиновьев и Сталин заявляли себя сторонниками форсированной ин­дустриализации (правда, понимали они ее по-разному), а ее можно было провести, только распрощавшись с нэпом.

Курс на иностранные концессии себя не оправдал. Кажется, кроме карандашной фабрики международного авантюриста Арманда Хаммера да нескольких горных предприятий в Сибири удачных концессий у нас так и не появилось. А те немногие, которые пытались пустить кор­ни в Советской России и для этого умеряли свои аппети­ты в отношении размеров прибыли — устанавливали ра­бочим зарплату, намного более высокую, чем на государ­ственных заводах и фабриках, были закрыты, потому что разлагающе действовали на российский пролетариат. Но главное — страна оказалась перед угрозой голода.

Уже в 1928 году Сталин столкнулся с трудностями в заготовке хлеба. Зерно в стране было, но кулаки не хоте­ли продавать его по ценам, установленным государством. Стало ясно, что с вольницей для кулаков, какой был нэп, надо кончать. Оказалось, что десять лет были потеряны для индустриализации страны, и СССР не был готов к отражению нападения со стороны империалистов Запа­да, угроза которого становилась все более очевидной.

Сталин поставил вопрос предельно четко и жестко: мы отстали от передовых стран Запада на 50 — 100 лет; либо мы пробежим этот путь за 10 лет, либо нас сомнут. Расчет оказался точным: до нападения гитлеровской Германии на СССР оставалось чуть больше десяти лет. Но если десять лет были для индустриализации поте­ряны, то ее придется проводить форсированно, с напря­жением всех сил народа. И проводить ее может, только сильное государство. Значит, и ленинский курс на ослаб­ление государственности тоже должен быть пересмотрен.

Вот тут нэпу пришел конец — совершенно объективно. А вместе с ним кончилось и время того «тончайшего слоя партийной гвардии», который рассматривал Советскую Россию как вечного ученика передовой Европы. «Гвар­дейцы» еще оставались в строю, громко, со скандалами, выясняли между собой, у кого из них больше партийный стаж, кто дольше сидел в тюрьмах и больше побегов со­вершал с каторги, но курс партии определяли уже не они. «Ленинский призыв» в партию, который Сталин препод­нес как посмертный подарок Ильичу, в действительности привел к тому, что «старая гвардия» совершенно потону­ла в этом новом мощном потоке.

Установка на построение социализма в одной, отдельно взятой, стране, причем, по мнению «верных ленинцев», стране отсталой, некультурной, казалась им нарушением самых основ марксизма и ленинизма и объективно толкала их в оппозицию сталинскому режиму. И 1937 год стал «на­чалом конца» этой оппозиции. Чистка кадров вылилась в государственный переворот, большевики (замечу попутно, что Ленин страшно не любил это слово) взяли верх над коммунистами-ленинцами. В зрелом советском обществе не было ничего, что роднило бы его с коммунизмом Мар­кса и Ленина. То, что Сталин называл себя верным ленин­цем, лишь запутывало дело. (Может быть, Сталин только говорил о своей верности учению Ленина. А на деле он, как известно, относился к Ленину с легкой иронией, на­пример, называл его «Ленин Ламанчский». И некоторые декреты покойного вождя, как, например, установку на беспощадную борьбу с Православной Церковью, просто отменил безо всяких обсуждений.)

Курс на индустриализацию, на превращение нашей страны в великую мировую державу, казавшийся оппози­ции профанацией марксизма, был с энтузиазмом встре­чен передовой частью народа. Он отвечал глубинным ос­новам русского национального характера, поскольку наш народ с полной отдачей трудится лишь для великого дела (о русском национальном характере надо писать отдель­но), причем русский человек должен ощущать свою при­частность к историческим свершениям своего государства. Это как бы гражданская, государственная религия тоталитарного человека, каким русский человек сложил­ся исторически и является по самой своей сути. Но с те­орией социализма дело обстояло по-прежнему неважно, и корень трудностей заключался в одной ошибке класси­ков марксизма, которая до сих пор не только не исправ­лена, но даже и не выявлена.

 

Об одной неточности в трудах классиков

 

Весьма тяжкие последствия повлекла за собой одна неточность классиков — рассмотрение социализма и ком­мунизма как двух стадий одной и той же общественно-экономической формации. В действительности же это совершенно разные формации, к тому же относящиеся к различным цивилизациям.

Маркс это чувствовал и после анализа капитализма, осоз­нав его неполноту (в немалой степени под воздействием процессов, происходивших в России), собрал богатейший материал для анализа особенностей азиатского способа про­изводства, но смерть помешала ему осуществить свой за­мысел. Ленин был типичным российским интеллигентом, ориентированным на Запад, но на наиболее радикальное течение европейской мысли — на марксизм. Он считал, что русский рабочий много хуже немецкого, английского или французского, но азиат был еще хуже. Слово «азиат­чина» было у Ленина синонимом отсталости и некультур­ности. Поэтому особенности азиатского способа производ­ства остались для него тайной за семью печатями.

А между тем Россия — это страна в большей степени с азиатским способом производства, чем с известным Запад­ной Европе. Русские — народ с азиатским менталитетом, с азиатской судьбой. Точнее говоря, это народ особого скла­да, народ евразийский. Пожалуй, первыми об этом во весь голос сказали в 20-е годы прошлого столетия евразийцы — небольшая группка белоэмигрантов, пытавшихся осмыслить развитие Советской России того времени.

Они в своих теоретических построениях исходили из того, что Россия — шестая часть света, ЕВРАЗИЯ — «узел и начало новой мировой культуры». России предначертан осо­бый исторический путь и своя миссия в истории. Русская национальность не может быть сведена к славянскому эт­носу, в ее образовании большую роль сыграли тюркские и угро-финские племена («без татарщины не было бы России»). Русские, в короткий исторический срок пройдя от Великого Устюга до берегов Тихого океана, навсегда стали нацией первопроходцев, «духовных кочевников», даже если оставались земледельцами. Русские — «народ-всадник», хотя бы и практикующий трехполье. Они обрели новое каче­ство — «становиться могущественной ордой». В русских землепроходцах, в размахе русских завоеваний и освоений — тот же дух, то же ощущение континента, что и у монголь­ских завоевателей, он противостоит западноевропейскому ощущению моря. Русская нация — континентальная, в от­личие от англичан, нации океанической. (Это деление на­ций на континентальные и океанические, находящиеся между собой в многовековой борьбе, лежит в основе тео­рий основоположников геополитики.) Основателями рус­ского государства были не киевские князья, а московские цари, унаследовавшие империю монгольских ханов. Рос­сия — наследница Великих Ханов, продолжательница дела Чингиза и Тимура, объединительница Азии. В ней сочета­ются одновременно историческая «оседлая» и «степная» стихия. Русские — имперский народ, они по своему мен­талитету гораздо ближе к казахам, киргизам или калмы­кам, до начала XX века остававшимся кочевниками, чем к европейцам. А народы, жившие в районах поливного зем­леделия, например, узбеки, к евразийским не относятся, это — типичные азиаты. Народы России образуют особую многонародную нацию, их союз сложился исторически и основывается на общей для них приверженности принци­пу социальной справедливости.

Если европейцы превыше всего ставят личность с ее неотъемлемыми правами, то русские, по мысли евразий­цев, видят себя как «симфоническую личность», нераз­рывно связанную с другими — в семье, общине, государ­стве. Русские во всем противостоят европейцам, считаю­щим себя центром вселенной, а все остальные народы «вторым сортом». Поэтому «Россия отворачивается от Европы и поворачивается лицом к Азии». Русским не­пременно придется сразиться с европейцами. Более того, русские призваны возглавить борьбу всех угнетенных народов против мирового империализма.

Евразийцы полагали, что их теория больше подходит для России, чем марксистская теория большевиков. Но и в деятельности большевиков они находили много полез­ного для страны. Поэтому некоторые евразийцы верну­лись на Родину, но были здесь репрессированы. Затем идеи евразийцев были надолго забыты, и лишь в наше время они вновь оказываются весьма актуальными.

Видимо, не случайно то, что в наши дни Евроазиатс­кий экономический союз образовали Россия, Белоруссия, Казахстан и Киргизия (Таджикистан присоединился к союзу просто из-за того, что в разгоревшейся там граж­данской войне его правящему режиму не на кого, кроме России, опереться), тогда как Украина, Молдавия, Гру­зия, Армения, Азербайджан, Узбекистан и Туркмения в него не вошли. (В реальность «единого экономического пространства» России, Белоруссии, Украины и Казахста­на я не верю.) В основе этого союза лежат не только со­ображения об экономических выгодах, но и сходство мен-талитетов русского народа и азиатских прежде кочевых народов, общность их исторических судеб. Если бы в этот союз вошли Узбекистан и Туркмения и стали бы играть в нем заметную роль, то такое межгосударственное образо­вание действительно можно было бы назвать не Еврази­ей, а Азиопой, как это предлагали некоторые юмористы.

Очевидно, что если пути развития страны с азиатским способом производства пытаются выработать, руководству­ясь теорией, основанной на опыте Европы, решения не­пременно окажутся во многом ошибочными. Поэтому се­годня важно вновь рассмотреть основные особенности со­циализма и коммунизма.

Слово коммунизм происходит от латинского communis — общий. В Средние века в Западной Европе коммунами назывались городские общины, добившиеся от сеньоров права на самоуправление. Муниципальное самоуправле­ние в период Великой Французской революции тоже именовалось коммуной (Нам больше всего известна Па­рижская коммуна 1871 года). До сих пор во Франции, Италии и некоторых других странах коммунами имену­ются поселения городского или сельского типа, образующие низшую административно-территориальную едини­цу. В Западной Европе вся общественная и экономичес­кая жизнь основывалась на коммунальном принципе. Капиталы объединялись в акционерные общества, трудя­щиеся образовывали профсоюзы. В Англии, на примере которой Маркс анализировал капитализм и вырабатывал свои представления о будущем разумном обществе, до сих пор человек — замкнутый индивид, остающийся тако­вым и дома, и на работе. То, что частная собственность священна и неприкосновенна, англосакс впитал с молоком матери. Но эти индивиды объединяются по каким-то интересам (хобби) в различные клубы, комитеты и пр. или хотя бы в пабе (пивной — об этом хорошо написано в книге Всеволода Овчинникова «Корни дуба»). Ленин наблюдал этот «коммунизм» в Швейцарии, где он провел значительную часть своего пребывания в эмиграции.

Слово социализм происходит от латинского socialis— общественный. Русский народ — народ-государственник, русский человек никогда не замыкался в границах семьи или своей округи, он всегда был очень чуток к судьбам своей страны (об этом надо писать отдельно). И частная собственность никогда не была для него идолом, которо­му надо поклоняться.

Маркс нарисовал ужасающую картину эксплуатации анг­лийского пролетариата во второй половине XIX века. Одна­ко с того времени на Западе многое изменилось. Развитие производительных сил (а также эксплуатация «третьего мира» развитыми странами Запада) позволило уменьшить степень эксплуатации рабочего класса, как и степень отчуждения работника от средств производства. В ведущих капиталисти­ческих странах восторжествовала буржуазная демократия. Трудящиеся упорной борьбой за свои права (особенно под влиянием нашей Октябрьской революции) добились уста­новления для них развернутой системы социальных гаран­тий. Нынешнее «общество потребления» далеко ушло от прежнего капитализма, так что оно выглядит как «коммуни­стическое» не только по сравнению с прежним капитализ­мом (ведь коммунизм, по Марксу, это общество, где «богат­ства польются полным потоком…»). Даже и в сравнении с недавним страдавшим от всевозможных «дефицитов» соци­ализмом это было общество изобилия. Не случайно многие советские туристы воспринимали Запад как потребительс­кий рай. Им казалось, что именно там построено общество, где «каждому по потребностям» (хотя потребности у различ­ных слоев населения, естественно, были разные). Поэтому социалистическим партиям Запада, не ставившим своей це­лью свержение существующего строя, а нацеленным на борь­бу за улучшение жизни трудящихся в его рамках, больше подошло бы название коммунистических.

Напротив, в России социал-демократическая рабочая партия сразу же поставила своей конечной целью полное ниспровержение строя, основанного на частной собствен­ности и эксплуатации человека человеком. Придя к вла­сти, она немедленно провела национализацию всех известных тогда средств производства. Государство стало, по существу, единственным собственником всего. Общена­родная и государственная собственность воспринимались почти как синонимы. Такой партии гораздо больше под­ходит название социалистической. Она и называлась со­циал-демократической, пока Ленин не предложил сме­нить ее название, именовать ее коммунистической парти­ей, потому что термин «социал-демократия» был опош­лен и дискредитирован предателями интересов трудящих­ся — вождями партий II Интернационала.

А что касается коммунизма по Марксу («богатства пол­ным потоком»… и «по потребностям»), то его нужно отне­сти к области утопий. Маркс жил в эпоху, когда люди еще не столкнулись с угрозой гибели цивилизации в результате экологического кризиса. Маркс считал природу неисчер­паемой кладовой ресурсов. А сейчас ясно, что если бы все современное человечество стало жить хотя бы по нынеш­ним американским стандартам (коттедж на семью из четы­рех человек, два-три автомобиля и пр.), то эта экологичес­кая катастрофа уже произошла бы, и на Земле из живых существ остались бы только крысы да тараканы.

Коммунизм — не строй, а тенденция, характеризующая образ жизни на Западе. Социализм — не строй, а тенден­ция, характеризующая строй жизни на Востоке. Советс­кий строй нельзя просто именовать социализмом (в совре­менном мире существует множество разновидностей со­циализма, можно даже сказать, что весь мир в той или иной мере прошел через социализм), ни тем более комму­низмом. Примечательно, что как только правящие круги развитых стран Запада при наступлении критической си­туации ставили экономику под государственный контроль (например, когда Ф.Д.Рузвельт проводил меры антикри­зисного характера в годы Великой депрессии в США), их противники немедленно поднимали крик о «ползучем со­циализме». В известной мере можно считать, что вторая половина XX века прошла под знаком борьбы западного коммунизма против восточного социализма.

Эти рассуждения могли бы показаться чисто терминоло­гическими упражнениями, если бы они не имели прямого отношения к оценке ситуации, сложившейся в настоящее время в стране и в мире. Вдумайтесь: и Маркс, и Энгельс, и Ленин считали, что социализм — это первая фаза комму­низма, период перехода от капитализма к коммунизму. И вот в 1936 году Сталин заявил, что социализм в нашей стране в основном построен, то есть первая фаза коммунизма окончилась. Но второй, высшей его фазы почему-то не на­ступило. Страна оказалась зависшей в какой-то «полутор­ной» фазе коммунизма. И советским идеологам пришлось всячески изворачиваться, придумывать какой-то период пе­рехода от социализма (который сам был назван классиками периодом перехода) к коммунизму. Поскольку период этого перехода слишком затянулся, пришлось придумывать еще периоды развернутого строительства социализма, развитого социализма… Все это становилось просто смешным, и неда­ром в 1980 году ходил по стране анекдот: коммунисты обе­щали к этому времени построить коммунизм, а вместо этого провели в Москве Всемирную олимпиаду. Коммунизм сравнивали с линией горизонта, которая, чем ближе к ней под­ходишь, тем больше она удаляется. Неизвестно, сколько еще пришлось бы изворачиваться советским идеологам, но тут СССР рухнул, и все споры насчет социализма и коммунизма отпали сами собой. Правда, до поры до времени…

Теоретическая ошибка сковывала по рукам и по ногам прак­тику. По теории коммунизма государство должно со време­нем отмереть. А практика строительства социализма подска­зывала, что государство надо всемерно укреплять. И народ это понимал, потому что русский человек, как уже говори­лось, — государственник изначально, и он идею отмирания государства воспринимал как кощунство. И опять идеологам пришлось выкручиваться, придумывать «диалектику» отми­рания государства через его укрепление. В этой путанице по­нятий так легко было активному человеку, сказав что-нибудь не отвечающее догмам, попасть во «враги народа» и оказать­ся, по сути, невинной жертвой репрессий. Тот, кто возьмет на себя труд полистать общественно-политические журналы и газеты времен нэпа (а особенно — второй половины 30-х го­дов), увидит, какие тяжкие обвинения предъявлялись подчас авторам из-за форменной чепухи. А в итоге ломались судьбы людей, трагически обрывались жизни…

А если бы тогда, в разгар нэпа или хотя бы в середине 30-х годов, было четко сказано, что мы строим не комму­низм, предусматривающий отмирание государства, а рус­скую советскую социалистическую цивилизацию, — ка­ких огромных жертв можно было бы избежать, насколько более стремительным было бы развитие нашей страны!

Уже в начале XX века надо было переходить от чисто классовых теорий к учету цивилизационных особенностей. Ведь основы для такого нового подхода были заложены еще в середине XIX века русским мыслителем Н.Я.Данилевс­ким (его труд «Россия и Европа» вышел в свет в 1869 году, правда, там чаще использовалось словосочетание «культур­но-исторический тип» вместо утвердившегося впоследствии термина «цивилизация»). Нельзя упрекать Ленина в том, что он не разработал основ русской социалистической ци­вилизации — этого никто не сделал и до сих пор, а ведущие идеологи нашего времени, кажется, и не ощущают надоб­ности в этом. В то время как буржуазные ученые (С.Хан­тингтон и др.) используют теорию цивилизаций в интере­сах «золотого миллиарда».

Ленин не был крупным теоретиком марксизма. Он лишь «русифицировал» марксизм, в который социал-демокра­тами Запада было внесено множество элементов либера­лизма. Русский марксизм стал радикальным, хотя, воз­можно, это тот случай, когда Маркс, увидев таких своих последователей, повторил бы: «я — не марксист».

Мне могут возразить, что Ленин как раз предостерегал ком­мунистов от чрезмерного радикализма и учил их идти на ком­промиссы (вспомним его «Детскую болезнь «левизны» в ком­мунизме»). Однако он призывал не к таким компромиссам, которые позволяют комфортно сосуществовать в одном об­ществе капиталистам и пролетариям, а к таким, которые дают возможность объединиться с завтрашним врагом ради раз­грома врага сегодняшнего (например, союз большевиков с либеральными буржуа ради свержения самодержавия).

Наконец, хотелось бы заметить, что мы часто бываем несправедливы к руководителям партии и государства, воз­лагая на них вину не только за их просчеты, но и за беды, порожденные нам** самими, принципиальным несовершен­ством человеческой природы. Человек видит, что мир несо­вершенен (а он действительно таков), и страстно хочет его улучшить. Но он не всегда учитывает, что только часть не­совершенств мира зависит от пороков общественного строя. Другая же их часть определяется тем, что в природе челове­ка его эгоистическая и гедонистическая составляющие час­то преобладают над разумом, а стремление людей к ком­форту и развлечениям делает их рабами прихотей и поро­ков. Но об этой причине наших бед не скажет ни один политик, это — область основоположников религий и моральных проповедников, которых мы читаем и почитаем, но советам и заповедям которых редко следуем.

Последствия смешения социализма и коммунизма сказы­вались не только в прошлом, мы не избавились от этого гнета и сейчас. Ведь у нас до сих пор не дана теоретически осмыс­ленная оценка ни Октябрьской революции 1917-го, ни той революции, которая произошла в России в августе 1991 года.

 

О революции 1991 года и ее последствиях

 

Тут уместно вспомнить некоторые положения теории элит, разработанной итальянским экономистом и социо­логом Вильфредо Парето, согласно которой правящий слой, существующий в любом обществе, сначала образуется из наиболее ярких и удачливых деятелей, выражающих на­зревшие интересы общественного развития. Однако посте­пенно эта элита превращается в замкнутую касту, родители-элитарии стремятся передать власть и богатство своим детям. А те чаще всего не обладают теми качествами, кото­рые привели на вершину общественной пирамиды их ро­дителей. Между тем перед обществом встают новые зада­чи, решение которых оказывается не по плечу прежним элитариям, тем более их незадачливым отпрыскам. А в тех слоях общества, которые остались вне структур власти, появляются деятели, жаждущие власти и богатства, это так называемая контрэлита. Они берут на вооружение лозун­ги, диктуемые новыми задачами, и с ними поднимают на­род против господствующего класса. Рано или поздно их усилия увенчаются успехом. Старая элита отстраняется от власти (а если оказывает сопротивление, то уничтожает­ся), контрэлита становится новой элитой. Она начинает править и загоняет обратно в стойло массы, приведшие ее к власти. А далее — «все опять повторится сначала».

Не буду здесь говорить о том, как этот процесс смены элит протекал в СССР, что представляли собой режимы, установившиеся во время правления Сталина, Хрущева, Брежнева, Андропова, Горбачева, Ельцина, Путина. Пока кратко замечу, что восемь «перестроек» начинались под демагогическими лозунгами типа «Больше социализма!» (и, кстати сказать, под флагом «возвращения к ленинс­ким нормам»). Лишь девятая, ельцинская, проводилась уже откровенно как буржуазная, но потерпела полный крах. Правление Путина — это время расставания со все­ми «перестройками», но о нем надо говорить особо. А сейчас обратимся к другой революции, происшедшей у нас 12 лет назад — к августовской революции 1991 года. Коммунисты считают ее контрреволюцией, отбросившей нашу страну к капитализму. Либералы (для маскировки именовавшие себя «демократами») называют ее августовс­кой революцией, вернувшей Россию в эпоху Февральской буржуазно-демократической революции 1917 года и восста­новившей нарушенную большевиками преемственность раз­вития страны (особенно усердствовал в этом отношении бывший член Политбюро ЦК КПСС и один из «архитек­торов перестройки» А.Н.Яковлев). Оба эти определения от­части правильны, но в главном ошибочны.

Революция августа 1991 года была антикоммунистичес­кой и антисоветской. Ее антикоммунизм — явление про­грессивное, он помогает избавиться от грубейшей теорети­ческой ошибки, которая пошла от классиков и так и не была изжита их последователями. Россия — страна не коммунистическая и коммунистической никогда не станет. В России сложился советский строй как наибольшее прибли­жение к тоталитарному строю демократического централиз­ма, выражавшего суть русского понимания правильно уст­роенного государства. Но поскольку Советская власть офи­циально держалась на коммунистической идеологии (толь­ко формально, но не по существу), то революция 1991 года, будучи антикоммунистической, приняла одновременно ха­рактер революции и антисоветской. А это — ее реакцион­ная сторона. Правильный лозунг Кронштадского восстания 1921 года «За Советскую власть, но без коммунистов!» (без тех коммунистов-интернационалистов, сторонников исполь­зования России как базы мировой революции) появился на 70 лет раньше, чем созрели условия для его воплощения в жизнь, но за это время он был основательно дискредитиро­ван. Ныне же задача патриотических сил заключается в том, чтобы довести антикоммунистическую революцию до кон­ца и одновременно изжить ее антисоветизм.

Либералы, прикинувшиеся демократами, назвали августов­скую революцию демократической. Это их спекуляция на исконных демократических чувствах русского человека. Прин­цип построения русской жизни — демократический центра­лизм. Это было правильно угадано «отцами-основателями» СССР, но не было проведено в жизнь. Централизм в СССР был доведен до предела, а демократическая составляющая нашего главного принципа была существенно ущемлена. Со­ветская власть по-своему заботилась о народе, подчас даже слишком, но проявляла эту заботу в приказном порядке. Нас едва ли не принуждали учиться, заниматься физкультурой, проходить диспансеризацию (сейчас бы нам эту «принуди­ловку»!). Свободы творчества своей личной и общественной жизни нам недоставало. Задача заключается в том, чтобы восстановить в полной мере советскую демократию. И эта тра­диция тоже шла от Ленина. Он хотел железной рукой вести народ к счастью, силой, невзирая на жертвы, устанавливать «царство добра», где править будет его партия. Такое понимание миссии коммунистов не оправдалось.

Олигархи, пришедшие к власти в нынешней России, считают, что у нас восстановлен капитализм, и что этот процесс уже необратим. Но они жестоко ошибаются. Не­давние события на фабрике «Москомплектмебель», рабо­чие которой не дали финансовым спекулянтам прибрать ее к рукам, и многие другие подобные акты показали, что в России есть все формальные признаки капитализма — бир­жи, акции, банки и пр., но капитализма нет — и никогда не будет! Олигархи скоро в этом убедятся, только неизвест­но, успеют ли они упаковать чемоданы и удрать на Запад (где, впрочем, их с распростертыми объятиями отнюдь не ждут, скорее им светит тюрьма).

Неправильно считать, что Россия исчерпала лимит на революции. Да, вопрос о вооруженном восстании и граж­данской войне в стране, нашпигованной ядерным ору­жием и химическими и прочими опаснейшими произ­водствами, не стоит. Но революция необходима, и долж­на она произойти прежде всего в идеологии.

Олигархи и их идеологическая обслуга тянут Россию в 1913 год и дальше — в XIX век, это — позавчерашний день. Но и социализм сталинско-брежневского образца — это тоже прошлое, вчерашний день. Если он и лучше по­завчерашнего и милее чьему-то сердцу, это не делает его идеалом. История никогда не идет вспять, даже когда по видимости и происходит некое подобие реставрации. Жизнь непрерывно развивается, творя для себя новые формы. И нам надо от прежнего социализма идти не на­зад, в XIX век, а вперед, в XXI столетие, создавать новую форму русской советской социалистической цивилизации, отвечающую условиям постиндустриальной эпохи.

Хотелось бы надеяться, что эти краткие заметки послужат основой для выработки исходных позиций для давно назрев­шей дискуссии по коренным вопросам теории советского строя, без решения которых нечего и думать о восстановлении ныне утраченных социальных завоеваний народов России.

 

 

Михаил АНТОНОВ. КАПИТАЛИЗМУ В РОССИИ НЕ БЫВАТЬ!

 

Глава 2. БУХАРИН – ПОСЛЕДНИЙ АПОЛОГЕТ НЭПА

 

2.1. Воскрешённое светило

 

В 1988 году советские либералы торжественно отметили столетие со дня рождения Николая Ивановича Бухарина, расстрелянного в 1938 году как враг народа и теперь реабилитированного. В изданном по этому поводу сборнике научных докладов о деятельности Бухарина и воспоминаний о нём говорилось, что его жизнь была без остатка отдана делу пролетарской революции и его имя навечно вписано в историю строительства социализма в нашей стране и в историю международного коммунистического движения. Отмечались его открытость, простота, искренность и другие человеческие качества, которые сделали его, по словам Ленина, любимцем партии — в дополнение к тому, что он в течение пяти лет был её главным идеологом и теоретиком. В качестве главной заслуги Бухарина преподносилась его концепция такого гуманного пути строительства социализма, при котором, как и учил Ленин, противоречия между классами будут смягчаться, а не переходить в конфликты, разрешающиеся уничтожением противников. Эта концепция рассматривалась как альтернатива сталинской теории построения социализма, исходившая из той предпосылки, что классовая борьба по мере приближения к социализму будет обостряться.

Несомненно, Бухарин – ключевая фигура для понимания того, что происходило в Советской России в 20 –30-е годы, да и для осмысления происшедшего в 80 – 90-е. Но насколько справедлив приведенный выше панегирик?

Вообще-то это не первый случай такого восхваления Бухарина. В 1927 году, когда Бухарин был одним из двух руководителей партии, вышел очередной том советской энциклопедии. Большинство её редакторов были последователи и даже родственники Бухарина. В статье, посвящённой этому видному деятелю большевизма, утверждалось, что Бухарин – выдающийся теоретик коммунизма, который не уступал по своей значимости Ленину, а подчас и превосходил его, что он первым сказал о возможности социалистической революции в России и что в планах этого светоча теории – продолжение исследований Маркса и т.п. Появилась даже такая формула: «Маркс, Энгельс, Ленин, Бухарин».

Правда, в честь Бухарина не переименовывали города (как это делали в честь Троцкого или Зиновьева), но его имя было присвоено парку, трамвайному депо, разным другим предприятиям, улицам и пр.

Какие же основания были для такой популярности?

Политическая карьера Бухарина от Октябрьской революции до его 40-летия складывалась удачно. Он пришёл в ряды революционеров в 17 лет, был арестован и сослан, бежал из ссылки, в эмиграции познакомился с Лениным, с которым часто спорил, но в конечном итоге соглашался с вождём партии. После Октябрьской революции он благодаря своим разносторонним дарованиям быстро занял выдающееся место в руководстве партии: в 1917 году – член ЦК, в 1919 – кандидат в члены Политбюро и в 1924 – член Политбюро.

 

2.2. Герой АнтиБреста

 

Самую громкую известность в первые месяцы существования Советского государства принесла Бухарину дискуссия по вопросу о заключении Брестского мира. Ленин настаивал на немедленном заключении мира, доказывая, что доставшаяся нам в наследство от царской России армия не может больше воевать, и всякое затягивание мирных переговоров приведёт только к лишним тяжёлым потерям. Он говорил, что немцы могут занять столицы, надо готовиться к работе в условиях подполья. Сам он готов был отступить далеко на восток, создать Урало-Кузнецкую республику, даже дойти до Камчатки – лишь бы удержаться у власти до начала неминуемой революции в Германии, а потом мы всё равно своё возьмём.

Вот здесь-то и выступил Бухарин во главе группы «левых коммунистов». Он назвал Ленина соглашателем. На VII съезде партии он с возмущением говорил: «Такой ценой нельзя покупать двухдневную передышку, которая ничего не даст. Вот почему, товарищи, мы говорим, что та перспектива, которую предлагает товарищ Ленин, для нас неприемлема». Бухарин предлагал начать революционную партизанскую войну в тылу врага, чтобы тем самым дать сигнал для мировой пролетарской революции. В интересах этого мирового антикапиталистического пожара он считал даже возможным пойти на временную потерю  Советской власти. Такая позиция «левых» казалась Ленину странной и чудовищной.

Но Бухарин не ограничился полемикой в рамках партии. Он попытался вступить в союз с «левыми эсерами», которые замышляли арестовать Ленина и всё Советское правительство. Правда, на такой шаг Бухарин не пошёл, но возможность отстранения Ленина от власти он не исключал. Известно, что на заседании ЦК, где решалась судьба мирного договора, Ленин заявил, что уйдёт в отставку, если предложение о мире не будет принято. И тогда сторонник Бухарина Г.И.Ломмов (Оппоков) дал вождю отповедь: «Если Ленин грозит отставкой, то напрасно пугаются. Надо брать власть без Владимира Ильича…». Впоследствии Бухарин признал ошибочной свою позицию в этом споре.

 

2.3. Бессмертная заслуга

 

Написанная Бухариным совместно с Евгением Преображенским «Азбука коммунизма», представляющая собой как бы синтез разъяснения Программы РКП(б) и учебника политэкономии, до сих пор читается с большим интересом, а тогда была по сути единственным опытом связного и в то же время популярного изложения марксистской теории. Книга Бухарина «Экономика переходного периода» была высоко оценена Лениным, а его «Теория исторического материализма» считалась учебником. Не удивительно, что те партийцы, которые занимались теорией, считали Бухарина крупным теоретиком. Не лишены достоинств и некоторые другие его труды (а всего его перу принадлежало около несколько десятков книг и около тысячи статей). Но главная заслуга Бухарина в области теории – это его твёрдое убеждение в том, что социализм и товарное производство несовместимы, и эту мысль он сумел внедрить в сознание партийных кадров.

Чтобы показать, что это значило не только для того времени, но и для будущего, напомню, что ещё Аристотель различал два вида хозяйственной деятельности: «экономию» — производство для удовлетворения непосредственных нужд, и «хрематистику» — производство ради прибыли. Профессор С.Г.Кара-Мурза так охарактеризовал главное противоречие советской экономики, не разрешив которое, СССР распался:

«Вся сила советского строя и чудесный рывок в развитии хозяйства были связаны с тем, что, обобществив средства производства, Советская Россия смогла ввести «бесплатные» деньги, ликвидировать ссудный процент, укротить монетаризм. Это и было впоследствии объявлено «нарушением объективных экономических законов». За это советский строй и заклеймили как «неправильный». Однако, придя к власти и начав грандиозный советский проект. Коммунисты приняли в качестве официальной идеологии учение, объясняющее совершенно иной тип общества и хозяйства – западный… То хозяйство, которое реально создавалось в СССР, было насильно втиснуто в непригодные для него понятийные структуры хрематистики. Была создана химера «политической экономии социализма».

Советское хозяйство было нерыночным. «Недооценка и непонимание нерыночных типов хозяйства (патриархального в деревне, домашнего в городе), составляющего огромную, хотя и «невидимую» часть народного хозяйства, была большим изъяном политэкономии, в том числе марксистской».

Мало кто из читателей «Капитала» Маркса обращает внимание на подзаголовок этого труда: «Критика политической экономии». Бухарин же не просто проштудировал «Капитал», но и признал вывод Маркса о том, что политическая экономия – это теория товарного, преимущественно капиталистического производства, и потому он отрицал саму возможность существования политической экономии.

Хотя «товарники» (учёные и практики, доказывавшие, что производство и при социализме – товарное) год от года усиливали свой натиск, первый учебник политэкономии социализма появился в СССР только в 1954 году. Затем, под влиянием либеральных идей, получивших в стране широкое распространение после хрущёвской «оттепели», положение о товарном характере социалистического производства стало по сути общепринятым. И когда я в начале 80-х годов написал, что это положение не соответствует действительности и что никакой политической экономии социализма не существует и существовать не может, это было воспринято частью общественности с недоумением, другой частью – с восторгом. К сожалению, те, от кого это зависело, не приняли необходимых мер по исправлению положения, и в итоге получилось то, что получилось.

Но если бы марксисты-экономисты 20-х годов (и в первую очередь Бухарин) не встали тогда на пути «товарников», то советский строй, вероятно, рухнул бы уже через несколько лет. А противостоять было очень трудно, потому что на полях книги Бухарина, против строк «Итак, политическая экономия изучает товарное хозяйство» сам Ленин написал: «не только!». И потому попытки создания политической экономии социализма продолжались.

 

2.4. Страстный сторонник нэпа

 

В «Экономике переходного периода» Бухарин писал: «Ценность» (так русские марксисты тогда называли стоимость. – М.А.), как категория товарно-капиталистической системы в её равновесии, менее всего пригодна в переходный период, где в значительной степени исчезает товарное производство и где нет равновесия».

Казалось бы, Бухарин, отрицавший возможность товарного производства при социализме, должен был решительно выступить против ленинского нэпа. Впрочем, так оно поначалу и было.

Напомню, что первым вопрос о замене продразвёрстки продналогом поставил Троцкий, но большинство ЦК во главе с Лениным этот проект отвергло.  А когда позже то же предложение внёс Ленин, Бухарин резко выступил против него. Но Ленин провёл кампанию по переходу к нэпу по всем правилам военного искусства, с хитрыми манёврами, обманом сторонников и противников, закулисными комбинациями и сговором и пр. На Х съезде партии было принято всего лишь решение о замене продразвёрстки продналогом. Но сразу же после съезда это «фискальное мероприятие» как один из шагов по улучшению положения в хозяйстве страны стали расширять до «новой экономической политики»: во всей России начался переход на товарно-денежные отношения, которых, по теории, разработанной Бухариным в полном соответствии с учением Маркса, при социализме и даже в переходный период быть не должно.

И вдруг Бухарин, как отмечали современники, даже не в 24 часа, а «в 24 минуты» из противника нэпа превратился в такого страстного защитника этого поворота, что Ленину пришлось его сдерживать. И с того времени главное, что определило его место в истории, — это защита ленинского плана строительства социалистического общества через нэп, кооперацию, мирное врастание в социализм его антагонистов – капиталистических элементов города и деревни.

 

2.5. Трое против одного

 

Сложные перипетии борьбы за власть в руководстве РКП(б) в последние два года жизни Ленина и сразу после его смерти весьма по-разному (с существенными искажениями истины) освещались при Сталине и при Хрущёве, в период «застоя» и в «перестройку», а тем более во время господства радикальных либеральных реформаторов. Порой они напоминают захватывающий детектив. На мой взгляд, наиболее интересные эпизоды этой борьбы содержатся в книге Ю.Г.Фельштинского «Разговоры с Бухариным» и в книге М.Куна «Бухарин: его друзья и враги».

Очень сложные взаимоотношения двух самых видных советских вождей в 1917 – 1922 годах – Ленина и Троцкого – периодически проходили фазы близости и противостояния. Для того, чтобы крепче держать в своих руках бразды правления, Ленин предложил учредить пост генерального секретаря ЦК партии. Первоначально предполагалось назначить на эту должность Ивана Никитича Смирнова, человека исключительной честности. Но как раз в этот период у Ленина возникли очередные столкновения с Троцким, и он решил сделать генеральным секретарём Сталина, наименее любимого и наименее уважаемого в ближайшем окружении вождя. Хотя это окружение было интернационалистским, всё же в нём несколько снисходительно поглядывали на «кавказцев», а уж Сталина и из числа «кавказцев» не ставили ни во что. Когда-то Сталин отбывал сибирскую ссылку вместе со Свердловым, и у них отношения не сложились. Свердлов поделился своей антипатией с другими ленинцами. Свердлов умер, а характеристика, данная им Сталину, оставалась.

Став генсеком, Сталин начал энергично наводить порядок в Секретариате ЦК, искоренять там «вольницу», проводить линию, которую в модных сегодня терминах можно было бы назвать «укреплением вертикали власти», пока ещё только партийной. Со стороны, в особенности с точки зрения ленинского окружения, привыкшего жить в атмосфере необязательности, бурных словопрений и продолжительных согласований в комиссиях, это выглядело прежде всего как рост бюрократизма. Когда здоровье долго болевшего Ленина несколько поправилось, он, вернувшись к работе, был поражён этими бюрократическими новациями. И Ленин решил: пора менять «мастера острых блюд».

Но Сталин, считая, что он добросовестно выполнял порученное ему партией дело, вовсе не собирался отступать от своей линии на укрепление партийного аппарата. И в конце 1922 года уже сильно больной Ленин увидел, что Сталин далеко вышел за рамки технического руководителя секретариата и стал прямым конкурентом вождю. Ленин начинает борьбу за смещение Сталина с этого руководящего поста, однако он был не только болен, но и растерян. Ведь он создал не только партию нового типа, но и особую систему руководства этой партией «по-ленински», так чтобы никто не смог его заменить. И он предложил концепцию коллективного руководства, когда выбывшего из строя вождя заменяло бы Политбюро в целом, а каждый член этого органа не доверял другим и подсматривал бы за ними.

Но члены Политбюро, которые, мягко говоря, не любили друг друга и не доверяли один другому, восприняли этот принцип скептически. Тогда, чтобы не дать возможности одному из его соратников взять верх над другими, Ленин и написал своё «Завещание», в котором показал, что ни один из руководителей партии в одиночку управлять ею не в состоянии. О растерянности Ленина свидетельствует и то обстоятельство, что, предложив снять Сталина, он так и не указал, кого поставить на пост генсека. Расчёт его был на то, что письмо будет зачитано на ближайшем съезде партии, и члены партии, знакомые с завещанием вождя, не позволят никому из руководителей целиком взять власть в свои руки и управлять единолично.

Однако Ленин просчитался. Поскольку он дал не лучшие характеристики буквально каждому из ведущих членов руководства партии, то в опубликовании «Завещания» не был заинтересован ни один из них.

Согласно пожеланию Ленина, его письмо было оглашено по делегациям ХIII съезда партии, проходившего в мае 1924 года. Но съезд единогласно решил тогда этого письма не публиковать, так как оно было адресовано на имя съезда и не было предназначено для печати. По-видимому, и делегатам съезда было рекомендовано не рассказывать о письме в своих парторганизациях. Так что рядовым членам партии, скорее всего, письмо осталось неизвестным. За его опубликование голосовал в Политбюро только Троцкий.

И вот здесь ярко проявился моральный облик Бухарина. По свидетельству Троцкого, «мягкий как воск, по выражению Ленина… Бухарин благоговел перед Лениным, любил его любовью ребёнка к матери». Но когда он увидел, что Ленин вряд ли выживет, то, как и другие соратники вождя, отдалился от него, т.е., как и остальные,  отдал его на «заклание» Сталину. (Недоброжелатели Бухарина окрестили это его отдаление от вождя «тушинским перелётом», по аналогии с переходом бояр на сторону «тушинского вора» во время Смуты ХVII века.) Если прежде больной Ленин охотнее всего беседовал именно с Бухариным, то после такой перемены в поведении «любимца партии» он не захотел его видеть (как, впрочем, и прочих соратников). По существу, Ленин был посажен своими соратниками под домашний арест. В то же время соратники всячески раздували культ вождя, причём каждый рассчитывал использовать близость к Ленину в своих интересах.

Бухарин в числе других руководителей партии подписал циркулярное письмо в губернские комитеты партии, в котором рекомендовалось не принимать слишком серьёзно статьи больного Ленина.

В «Завещании» Ленин, как известно, особую озабоченность высказал по поводу отношений Троцкого и Сталина.

Будучи крайне самоуверенным, Троцкий не создал своей собственной организации. Он был убеждён в своей незаменимости для дела революции, на что имел некоторые основания. До Октября 1917 года Троцкий считался одним из виднейших руководителей революции, в то время как Ленину для утверждения своей власти необходимы были и организация, и деньги, особенно после прибытия в Петроград. Троцкий же, не скомпрометировавший себя, как Ленин, проездом через Германию, был приглашён возглавить Петроградский Совет. Именно Троцкий (а не Ленин, скрывавшийся в подполье после неудачной июльской попытки переворота) подготовил захват власти Петроградским Советом, в котором преобладали уже большевики. Ленин впервые появился на публике на II Всероссийском съезде Советов и получил взятую для него Троцким власть и возглавил новое правительство, которым, по существу, должен был руководить Троцкий. Но Лев Давидович отказался от этой мысли. По его мнению, нельзя было допустить, чтобы в России говорили, что страной правит еврей. По той же причине отказался и от должности заместителя председателя Совнаркома, которую Ленин ему предложил. Первые месяцы после взятия власти большевиками характеризовались весьма близкими отношениями между Лениным и Троцким (хотя Горькому Ленин говорил о Троцком: «С нами, а не наш»). А в годы гражданской войны Троцкий вообще выдвинулся на первый план, Ленин как бы отошёл в тень, оставив за собой главным образом общее политическое руководство.

В 1923 году, чтобы свалить Сталина, Ленин предложил Троцкому союз, точнее даже – просил о помощи. А Троцкий отказался и занял позицию нейтралитета. Он был убеждён, что и без борьбы займёт после смерти Ленина место главы правительства – его позовут так же, как позвали возглавить Петроградский Совет в 1917 году. Зачем же ему лишний раз портить отношения с коллегами по Политбюро?

Но этот его расчёт не оправдался. Председателем Совнаркома был назначен А.И.Рыков, близкий друг Бухарина. Раздосадованный Троцкий выступает с критикой политики партии, говоря о засилье бюрократизма, о термидоре, о «перерождении партии» и пр. Сталина он, как и вся «старая гвардия», недооценил, называя его «выдающейся (и даже «гениальной») посредственностью». И лишь со временем Троцкий понял, в чём сила его главного противника. Он говорил: «Ленин создал аппарат. Аппарат создал Сталина».

Отдалившись от Ленина, Бухарин всё же приезжал в Горки и издали смотрел на больного Ленина. И 21 января 1924 года он был в Горках. Когда Ленину вдруг стало плохо, оказалось, что в доме нет камфоры. Домашние бросились к Бухарину, он прибежал вместе с ними и застал последний вздох Ленина. (Впоследствии он будет говорить, что Ленин умер у него на руках, но это, видимо, просто красивый образ.)

Позвонили в Москву. Руководители партии приехали в Горки. Начались приготовления к похоронам покойного вождя.

На похоронах Ленина не присутствовал Троцкий, находившийся тогда на юге и не пожелавший прерывать отдых (к тому же Сталин вроде бы сообщил ему неверную дату похорон).

И среди соратников Ленина началась открытая борьба за власть.

Трое из четырёх претендентов на главенство в партии и стране — Троцкий, Зиновьев и Сталин, не покушаясь прямо  на главное наследие покойного вождя – на нэп, фактически предлагали (каждый по-своему) такую смену политического курса, которая на деле означала ликвидацию нэпа. Наиболее показательна в этом отношении позиция Троцкого.

Как и Ленин, Троцкий был убеждён в том, что отсталая Россия стала родиной социалистической революции «не по правилам», не в соответствии с теорией марксизма, а в силу удивительного стечения обстоятельств (мировая война, недовольство крестьян малоземельем при громадных помещичьих имениях и пр.). В такой стране революция без помощи пролетариата более развитых капиталистических стран не сможет удержаться, а потому сама по себе не имеет значения. Россия призвана сыграть роль запала в бомбе, которая разнесёт вдребезги капиталистический мир (или, как принято говорить, Россия – лишь вязанка хвороста в костёр мировой революции).

И вот теперь, после смерти вождя, Троцкий, с одной стороны, пытался доказать, что он первым, даже раньше Ленина, поставил вопрос о непрерывной (перманентной) революции, дал партии новую ориентировку после Февральской революции 1917 года и даже предвосхитил многие положения нэпа. Из этого следовало, что он – единственный наследник Ленина по праву. С другой стороны, он видел единственный шанс для себя одолеть своих соперников в том, чтобы выдвинуть сверхреволюционную программу переустройства страны и форсирования мировой революции. Поэтому он выдвигал программу сверхбыстрой индустриализации, а это означало конец нэпа. Расчёт его был на то, что жизнь большинства народа оставалась ещё очень тяжёлой, и многие предпочли бы красногвардейскую атаку на капитал мучениям долгого периода восстановления и медленного развития экономики.

Зиновьев разделял сверхиндустриализаторские устремления Троцкого (впоследствии, когда главный соперник будет повержен, Зиновьев возьмёт на вооружение его программу), но в данный момент ему было важно не допустить возвышения Троцкого, а потому он поддержал Бухарина и Сталина, которые выступали как прямые продолжатели ленинского курса, хотя и по-разному его истолковывали.

Бухарин понимал нэп как союз пролетариата со всем крестьянством. Сталин, замышляя наступление на кулака и форсированную коллективизацию сельского хозяйства, пытался представить такой курс как самое точное выражение ленинского нэпа (хотя очень скоро выступил за «дань» с крестьянства ради ускоренной индустриализации).

Именно потому, что Троцкий был наиболее популярным деятелем из руководства партии («создатель и вождь Красной Армии, организатор всех её побед» и т.д.), он в этот момент был для Зиновьева, Бухарина и Сталина главным и самым опасным противником. И он давал своим противникам множество поводов для обвинений в отступлении от ленинской линии. Уже в 1924 году он потребовал проведения новой дискуссии в партии и напечатал статьи «Новый курс» и «Уроки Октября», в которых обрушился на политику, проводимую большинством в Политбюро. А в тезисах, написанных в 1926 – 1927 годах, Троцкий рисовал такую картину нарастания контрреволюции в СССР:

«1. За революциями в истории всегда следовали контрреволюции. Контрреволюция всегда отбрасывает общество назад, но никогда — до той черты, с какой начиналась революция. Чередование революций и контрреволюций вызывается некоторыми основными чертами механики классового общества, в котором только и возможны революции и контрреволюции.

  1. Революция невозможна без вовлечения широких народных масс. Такое вовлечение, опять-таки, возможно лишь в том случае, если угнетённые массы связывают надежды на лучшую судьбу с лозунгами революции. В этом смысле надежды, порождаемые революцией, всегда преувеличены. Это вызывается классовой механикой общества, ужасающим положением подавляющего большинства народных масс, необходимостью сосредоточить величайшие надежды и усилия, чтобы обеспечить даже и скромное продвижение вперёд, и пр., и пр.
  2. Но в этих же условиях заложен один из важнейших – и притом наиболее общих – элементов контрреволюции… Разочарование масс, их возвращение к обыденщине, к безнадёжности является таким же составным элементом пореволюционного периода, как и переход в лагерь «порядка» «удовлетворённых» классов или слоёв, участвовавших в революции».

Переходя непосредственно к нэпу, Троцкий отмечает:

«13. …Нэп возродил противоречивые тенденции крестьянства с вытекающей отсюда возможностью капиталистической реставрации…

  1. Крестьянство – частное – воссоздаёт капитализм. Ему нужны высокие цены на хлеб и низкие на промышленные товары. Торговый капитал (и частный, и кооперативный – естественно тяготеющий к кулачеству) вступают в стачку против города. А партия замазывает эти опасности…»

Троцкий считает, что пролетариат сейчас живёт лучше, чем в первые пять лет революции, но только ещё подошёл к довоенному уровню жизни. На это опирается бюрократия, «партия порядка». Она боится теории перманентной революции. «Официально одобренная теория построения социализма в одной стране означает собой теоретическое освящение происшедших сдвигов и первой открытый разрыв с марксистской традицией».

Общий итог рассуждений Троцкого: в промышленности и на транспорте растёт социалистический сектор, а в сельском хозяйстве – капиталистический (кулацкий и фермерский). Социалистический сектор отстаёт в росте от народного хозяйства в целом. Отсюда – диспропорции в экономике, ножницы цен. В политике это означает изменение соотношения сил в ущерб пролетариату,  нарастание нажима справа.

Как видим, Троцкий теоретически обосновал неизбежность роста разочарования трудящихся в революции и указал на опасность реставрации капитализма в СССР как в случае продолжения политики нэпа, так и при свёртывании нэпа вследствие принятия курса на построение социализма в одной стране, без пролетарской революции на Западе.

Один из ближайших соратников Троцкого Евгений Преображенский (соавтор Бухарина по «Азбуке коммунизма») открыл «закон первоначального социалистического накопления». Мысль его была предельно проста. Капитализм складывался в недрах феодального общества, там отдельные предприниматели могли и накопить капитал, необходимый для организации своего производства, например, мануфактуры. И уж впоследствии, когда буржуа стали ведущей общественной силой, они могли свергнуть феодальный строй и взять власть в свои руки. А социализм начинается с захвата власти, и до этого нельзя было накопить средства, необходимые для индустриализации страны. Значит, социалистический сектор экономики СССР должен взять капитал, первоначально необходимый для индустриализации, из средств несоциалистических элементов, в первую очередь с крестьянства, которое надо рассматривать как внутреннюю колонию.

Такие взгляды были весьма распространены в партии, и поскольку претворение в жизнь подобной программы могло привести к социальному взрыву, надо было показать их несостоятельность и опасность. В борьбе против Троцкого объединились и Зиновьев, и всегда поддерживавший его Каменев, и Бухарин (во время дискуссии о профсоюзах – верный союзник Троцкого), и Сталин.

 

2.6. Первый просчёт

 

Пока три других претендента боролись с Троцким, Бухарин, видимо, рассчитывал на то, что после свержения главного врага у руля партии и государства встанет Зиновьев, а он сможет играть при новом вожде роль «серого кардинала». Хотя Зиновьев сам готовил двадцатитомное собрание своих сочинений, всем было ясно, что как теоретик и литератор он уступает Бухарину. Но он считался самым близким соратником Ленина и к тому же был главой Коминтерна – штаба мировой революции. (Ленин говорил: тут надо поставить человека европейской культуры, знающего иностранные языки). Он также стоял во главе Петроградского Совета и городской парторганизации. Как человек, он был трусоват, его настроение менялось от эйфории при малейшем успехе к панике при первой неудаче (всем было известно его паническое настроение при приближении Юденича к Петрограду). О том, например, в каком в состоянии восторга он пребывал в1923 году, ожидая скорой победы пролетарской революции в Германии, свидетельствует его письмо из Кисловодска, где он отдыхал (а отдыхать Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин очень любили) Сталину:

«Кризис в Германии назревает очень быстро. Начинается новая глава германской революции. Перед нами это скоро поставит грандиозные задачи. Нэп войдёт в новую перспективу. Пока же, минимум что надо – это поставить вопрос о 1) о снабжении немецких коммунистов оружием в большом числе; 2) о постепенной мобилизации человек 50 наших лучших боевиков для постепенной отправки их в Германию. Близко время громадных событий в Германии. Близко время, когда нам придётся принимать решения всемирно-исторической важности».

Вот такие «реалисты», рассчитывавшие победить в революции при посылке 50 боевиков, претендовали на главенство в партии и в нашей стране.

Трём претендентам на власть удалось одолеть первого – Троцкого. Но Зиновьев единовластным правителем стать не смог. Более того – с конца 1925 года началось оттеснение от рычагов власти Зиновьева и Каменева, и они стали искать союза с Троцким, который, и отстранённый от власти, ещё пользовался большим авторитетом в стране. Для образовавшейся «новой оппозиции» нужна была теоретическая или идеологическая платформа – признаваться в том, что идёт просто борьба за власть, никому не хотелось. И в 1926 году развернулась критика нэпа «слева», при этом прежде «правые» Зиновьев и Каменев объединились с «левым» Троцким, а прежний лидер самых «левых» (выступавший против Ленина при обсуждении Брестского мира с революционных позиций) Бухарин стал самым видным деятелем «правого» крыла в ЦК, к которому принадлежал и Сталин.

Правда, «левые» критиковали не нэп, а «частного собственника». Большинство Политбюро должно было дать им отпор. Роль главного критика теоретических построений троцкистов была поручена Бухарину.

 

2.7. Борьба за «правое» дело

 

На статью Троцкого «Новый курс» Бухарин ответил статьёй «Долой фракционность!». В ней он не только обвинил Троцкого в «возврате к меньшевизму», но и приписал ему… самые серьёзные разногласия с Лениным по вопросу о Брестском мире. Члены партии, помнившие, как Бухарин тогда боролся с Лениным, только ахнули от удивления. И таких перлов Бухарин высказал немало.

Бухарин сравнивал «сверхиндустриализаторские устремления «троцкистских чревовещателей» с садовником, который дергает посаженное растение, чтобы ускорить его рост. Ведь промышленность тесно связана с сельским хозяйством. От села она получает сырьё, крестьянам продаёт основную часть своей товарной продукции. Поэтому рост промышленности должен основываться на быстром развитии сельского хозяйства. А если обложить сельских товаропроизводителей непосильными налогами, как предлагают троцкисты, то крестьяне не смогут покупать промышленные товары, внутренний рынок сожмётся, и индустрия, столкнувшись с кризисом сбыта, остановит свой бег, что приведёт к коллапсу всего народного хозяйства.

А как же следует проводить индустриализацию страны, не впадая в троцкистские крайности, не выжимая все соки из крестьянства? Очевидно, надо строить политику индустриализации так, чтобы промышленность сама могла накапливать средства для собственного развития. Скажем, начинать индустриализацию с развития лёгкой промышленности, которая даёт не чугун и сталь, крестьянину непосредственно не нужные, а ситец, ему необходимый.

Предприятия лёгкой промышленности легче и быстрее строить, они производят товар, который немедленно поступает в продажу и тут же приносит деньги, прибыль. А, накопив прибыль за счёт лёгкой промышленности, можно переходить и к строительству металлургических комбинатов, автомобильных и тракторных заводов. Таким образом, и индустрия будет создана, и финансы страны не будут перенапряжены и расстроены. Но индустриализация при этом будет идти гораздо медленнее.

Наверное, сам Бухарин не осознавал уязвимости этой своей концепции. Ленин мог говорить о медленном, постепенном движении России к социализму, потому что рассчитывал на скорую помощь пролетариев Запада. Но Бухарин на словах признавал возможность построения социализма в одной стране, а это обязывало быть сторонником быстрой индустриализации, потому что одинокая страна социализма неизбежно подвергнется в скором времени агрессии со стороны капиталистических держав. А он ухитрялся сочетать несочетаемое, лишь бы формально выглядеть как продолжатель линии Ленина.

В пылу борьбы с троцкистами Бухарин выдвигает свой скандальный лозунг: «Обогащайтесь!», вызвавший гнев у многих членов партии. Вот как он звучит в контексте: «В общем и целом всему крестьянству, всем его слоям нужно сказать: «обогащайтесь, накапливайте, развивайте своё хозяйство. Только идиоты могут говорить, что у нас всегда должна быть беднота; мы должны вести такую политику, в результате которой у нас бедность исчезла бы. Общество бедных – это «паршивый социализм».

Это выступление вызвало множество вопросов: как обогащаться, например, безлошадному крестьянину, который не может выбиться из кабалы у кулака? А если надо обогащаться, то почему только крестьянину, а не нэпману, например? И зачем тогда большевики совершали революцию?

Надо помнить, что русская интеллигенция конца IХ – начала ХХ века, в том числе и революционная, читала Достоевского, и не все большевики считала его , как Ленин, «архискверным». У многих ещё свежа была в памяти концепция всеобщего благосостояния, достигаемого через личный интерес, которую проповедовал один из героев романа «Преступление и наказание» Пётр Петрович Лужин:

«Если мне, например, до сих пор говорили: «возлюби», и я возлюблял, то что из того выходило?.. Выходило то, что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы… Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо всё на свете на личном интересе основано. Возлюбишь одного себя, то и дела свои обделаешь как следует, и кафтан твой останется цел. Экономическая же правда прибавляет, что чем более в обществе устроенных частных дел и, так сказать, целых кафтанов, тем более для него твёрдых оснований и тем более устраивается в нём и общее дело. Стало быть, приобретая единственно и исключительно себе, я именно тем самым приобретаю как бы и всем и веду к тому, чтобы ближний получил несколько более рваного кафтана и уже не от частных, единичных щедрот, а вследствие всеобщего преуспеяния. Мысль простая, но, к несчастию, слишком долго не приходившая, заслонённая восторженностью и мечтательностию…».

И сколько потом будет попыток теоретически оправдать жизненный принцип «своя рубашка ближе к телу», все они, в какие бы кафтаны ни рядились, по сути повторяли доводы Петра Петровича Лужина. Так что и обращение Бухарина к крестьянству было воспринято в партийной элите через призму лужинской философии.

В сельском хозяйстве методы «военного коммунизма» использовались до середины 20-х годов. Бухарина возмущало то, что зажиточный крестьянин боялся покрыть дом железной крышей, потому что только из-за этого мог бы сразу быть зачислен в кулаки. Такими порядками были недовольны и богатые крестьяне, и та беднота, которая хотела бы наняться к ним в работники. Но постепенно нэповский механизм заработал (в том числе и благодаря энергичным выступлениям Бухарина) и на селе. Однако результаты оказались совсем не такими, какие ожидались. Кулачество действительно обогащалось, но беднота нищала ещё больше и попадала в полную зависимость от кулаков.

Но это была уже не та безропотная беднота, мирившаяся со своей зависимостью от кулака, о какой повествовал в 70-е годы ХIХ века А.Н.Энгельгардт. Среди бедняков были участники гражданской войны, знавшие, за что они боролись и проливали кровь. Многие имели опыт работы в комбедах, в своё время основательно прижавших кулачество. И они не хотели, чтобы плодами их победы пользовались современные им колупаевы и разуваевы. Словом,  деревня вновь оказалась на грани гражданской войны.

С конца  1924 года Зиновьев и Каменев настойчиво добивались исключения Троцкого из партии. Сталин получил возможность сыграть роль миротворца. Он даже предложил Троцкому вступить в союз с ним против Зиновьева и Каменева, но тот отказался.Но давление на Троцкого усиливалось. В январе 1925 года Пленум ЦК решил заменить Троцкого на постах наркома по военным и морским делам и председателя Реввоенсовета Республики. На его место был назначен сторонник Зиновьева Михаил Фрунзе. (Вскоре после этого Фрунзе, давно страдавший язвой желудка, по настоянию Сталина лёг на операцию, во время которой умер.)

Троцкий, любивший эффектные мероприятия, поездки на фронты, но чуравшийся повседневной черновой работы, не был огорчён потерей этих постов. Командовать в мирное время армией, численность которой сократилась вдесятеро, его не прельщало. Но позиции его в партийном руководстве всё слабели.

После ХIII съезда партии в ЦК были избраны поровну сторонники Зиновьева и Сталина. Но Сталин, ещё не обладая большинством в ЦК, стал готовить вытеснение Зиновьева и Каменева. Для этого он перетянул на свою сторону большинство секретарей губернских партийных организаций. В то же время он поручил Дзержинскому проследить за подозрительной деятельностью Зиновьева и Каменева, которые лихорадочно собирали своих сторонников, используя недовольство рабочих тяжёлыми условиями жизни, безработицей, ростом дороговизны. Дело дошло до создания подпольных кружков и типографий. Дзержинский в ноябре 1925 года сообщил об этом Сталину и Орджоникидзе.

Борьбу против Зиновьева и Каменева Сталину нужно было начинать с их теоретического разгрома, а для этого ему понадобился Бухарин. Тот без труда разгромил платформу зиновьевцев, почти целиком повторявшую уже разгромленную ранее платформу Троцкого. Но решающее сражение должно было произойти на ХIV съезде партии, на котором «новая оппозиция» Зиновьева и Каменева рассчитывала взять верх.

Дело в том, что по решению ХIII съезда партии очередной съезд должен был пройти не в Москве, а в Ленинграде, где у Зиновьева были очень прочные позиции. Сталин это понимал, и Политбюро приняло постановление – созвать ХIV съезд в Москве. К этому времени почти весь аппарат партии был под контролем Сталина, и он мог повлиять на подбор делегатов.

Съезд (на котором РКП(б) была переименована в ВКП(б)) проходил с 18 по 31 декабря 1925 года. Он вошёл в историю как «съезд индустриализации».

После отчётного доклада Сталина с содокладом выступил Зиновьев. Так как перед съездом Сталин столкнул Зиновьева и Бухарина, а сам как бы остался в стороне, то и Зиновьев главным объектом своей критики выбрал Бухарина. А его выпады против Сталина были встречены криками негодования с мест. Никакой альтернативы планам большинства Политбюро Зиновьев не предложил. Только Каменев осмелился заявить: «Товарищ Сталин не может выполнять роль объединителя большевистского штаба». Но это было просто показателем бессилия оппозиции.

В 1926 году Троцкий, Зиновьев и Каменев за их теоретические ошибки и антипартийную деятельность были выведены из Политбюро. Зиновьев лишился также поста председателя исполкома Коминтерна, Каменев – постов заместителя председателя Совнаркома СССР и председателя Совета труда и обороны.

В 10-ю годовщину Октябрьской революции троцкисты и зиновьевцы провели демонстрацию под лозунгами борьбы с политикой Сталина. Этого большинство в ЦК уже не могло им простить.

Среди отличившихся на поприще борьбы с троцкистами и зиновьевцами впервые числился молодой аппаратчик Г.М.Маленков, сыгравший в ней, по определению сторонников оппозиции, «зловещую роль». С этим персонажем нам вскоре придётся встретиться вновь.

Состоявшийся в декабре 1927 года ХV съезд ВКП(б) признал принадлежность к «левой оппозиции» несовместимой с членством в партии. Троцкий, Зиновьев и Каменев были выведены из ЦК и исключены из партии (на следующий год Зиновьев и Каменев, покаявшиеся, были в партии восстановлены, но ненадолго).

Бухарин пришёл к Троцкому и заверял, что не может представить, как это можно – исключать из партии такого видного деятеля. Но именно Бухарину было поручено обосновать ссылку Троцкого в Алма-Ату. Троцкий ему этого не простил.

Бухарин торжествовал. Он занял место рядом со Сталиным, видимо, выжидая, когда тот на чём-нибудь поскользнётся, и у теоретика при генсеке появится возможность стать первым самому. То, что в то время Сталин и Бухарин оказались равноправными партнёрами в руководстве партии, ни у кого сомнений не вызывало. У нас привычно считают, что в борьбе Сталина с Бухариным Сталин был нападающей стороной, а Бухарин обороняющейся. Нет, всё обстояло как раз наоборот.

 

2.8. Второй просчёт

 

Как оказалось, торжество Бухарина было несколько преждевременным.

Вскоре Сталин столкнулся с реальной угрозой голода в стране: кулаки не хотели отдавать хлеб государству. Трудности с хлебозаготовками у Сталина вынудили пойти на крайне непопулярные крайние меры, вызвавшие  серьёзное недовольство не только в среде крестьянства, но и в партии. Бухарин воспринял это как тот самый критический момент, когда он может взять власть, встать во главе партии и страны. Расстановка сил была для него весьма благоприятной.

Сам Бухарин был фактическим руководителем Исполкома Коминтерна. Это впоследствии Сталин превратит Коминтерн в придаток ВКП(б), а сначала это был высший орган мирового коммунистического движения, а советская компартия считалась лишь одной из многочисленных его секций. Решения Коминтерна были обязательными всех входящих в него партий. Ленин и строил Коминтерн таким образом, чтобы эта «сверхпартия» приглядывала и за РКП(б), в которой уже поднимали голову новые кадры, не жаловавшие старую «партийную гвардию». (Потому он и поставил во главе Коминтерна самого близкого ему человека – Зиновьева, Бухарин стал руководителем Коминтерна после снятия Зиновьева.) Бухарин был членом ВЦИК и ЦИК СССР. В самой ВКП(б) Бухарин был членом Политбюро, редактором центрального органа партии — «Правды», его сторонникам фактически принадлежала монополия в сфере идеологии.

Председателем СНК СССР и СНК РСФСР и членом Политбюро  был ближайший соратник Бухарина А.И.Рыков, значит, и исполнительная власть, в том числе и силовые структуры, поддерживала правых. Во главе профсоюзов (а тогда это была большая политическая сила) стоял другой соратник – член Политбюро М.П.Томский. Все трое были членами ВЦИК и ЦИК СССР. Лидеры правых имели значительную поддержку в руководстве Московской и ряда других партийных организаций, они могли опираться на верхушку армии, где были сильны противники Сталина. Социальной опорой правых служили кадры быстро растущей «советской» буржуазии, как определял эту прослойку Сталин. То есть, если судить по раскладу сил в высших эшелонах руководства страны, то власть Сталина висела на волоске.

Однако настроения в низах партии были далеко не в пользу бухаринцев. Ещё на ХIV съезде партии Сталин говорил, что если спросить сто коммунистов, какая задача кажется им первоочередной, то 99 из них скажут: «раздеть кулака!». Когда Ленин называл Бухарина «любимцем партии», то, очевидно, имел в виду своё ближайшее окружение. «Продвинутые» партийцы знали Бухарина лишь по его книгам и статьям, а большинство рядовых членов партии видело в нём лишь одного из членов Политбюро и никакого пиетета в отношении его не испытывало.

Когда возникли трудности с хлебозаготовками, Бухарин обвинил в них Сталина, а курс на борьбу с кулачеством назвал одним из проявлений сталинской системы «военно-феодальной эксплуатации крестьянства». Он с сарказмом разбирал идею Сталина об ужесточении классовой борьбы по мере продвижения к социализму. Дескать, если дело обстоит действительно так, то, дойдя, наконец, до социализма, мы не сможем в него вступить – вступать будет просто некому.

Формально вроде бы,  действительно, по мере устранения эксплуататорских классов сопротивление социализму должно ослабевать. Однако история показывает: ничто другое не может сравниться с ненавистью, какую свергнутая элита испытывает по отношению к «чумазым», посягнувшим на привилегии благородных. Показателен в этом отношении такой пример.

Во время гражданской войны граф Орлов-Давыдов, сражавшийся в рядах белых, прислал письмо крестьянам своей деревни, остававшейся под властью Советов. В нём он писал: «Берите, хамы, всё, рубите барский сад, только оставьте берёзы, на которых я буду вешать вас, когда возвращусь победителем!». А таких притаившихся маленьких орловых-давыдовых в Советской России оставались тысячи и тысячи.

Новая обстановка заставила Сталина поставить вопрос о правой опасности в ВКП(б). Но Бухарин сначала одержал победу над ним на июльском (1928 года) Пленуме ЦК.

Вот как описывает ход сражения М.Кун:

«Хотя правые допустили тактическую ошибку, исключив участников «объединённой оппозиции из партии» (после чего они остались с группировкой Сталина один на один), всё же при том соотношении сил, какое существовало в мае – июне 1928 года в партийных верхах, у Николая Бухарина имелась реальная возможность создать «единый фронт» против генерального секретаря. Выступи он публично с ясной экономической программой… и дополни её конкретными примерами бюрократических извращений в жизни партии, среднее звено аппарата по меньшей мере заколебалось бы, не говоря уж о недовольных партийных низах. А о всё ещё значительной популярности Николая Бухарина в ЦК и ЦКК свидетельствуют постановления апрельского Пленума 1928 года. Именно по предложению правых после этого Пленума начала свёртываться деятельность особенно ретивых «уполномоченных» в деревне, несмотря на то, что Сталин упорно убеждал Пленум в необходимости «подталкивать» классовую борьбу на селе… Однако, занявшись тактическими комбинациями за кулисами, Бухарин упустил свою первую и, как оказалось, последнюю возможность выступить с открытым забралом…

Постороннему наблюдателю… казалось, что группа Бухарина, Рыкова и Томского … одержала на Пленуме победу. Такой вывод напрашивался и из резолюций, сформулированных в «нэповском» духе…

Бухарин ежедневно приходил на заседание с твёрдым намерением «прейти Рубикон» в отношениях со Сталиным. Однако каждый вечер возвращался домой, так и не отважившись на решительный шаг.

Не вылилось в окончательный разрыв со Сталиным и выступление Николая Бухарина на заседании Пленума 11 июля 1928 года, хотя по своему накалу и логической аргументации оно могло бы стать манифестом очередной оппозиции».

В общем, Бухарину не хватило бойцовских качеств в этом сражении. Даже тогда, когда приведенные им факты народного недовольства произвели сильное впечатление, и ему почти удалось склонить настроение зала на свою сторону, он не предложил конкретных оргвыводов и даже сказал несколько лестных слов о Сталине. Недаром Троцкий сравнивал Бухарина с испуганным солдатом, который спешит стрелять, закрыв глаза и не попадая в цель.

Правда, Бухарин был в это же время чрезвычайно занят подготовкой к VI конгрессу Коминтерна. Сталин приставил к нему в качестве помощника, а на деле соглядатая, Молотова. Ещё недавно эти два деятеля находились в дружеских отношениях, и вот теперь борьба развела их по разные стороны баррикад.

Пленум отменил чрезвычайные меры по изъятию хлеба у крестьян, которые были приняты Сталиным. Победила бухаринская трактовка нэпа. Казалось, ещё шаг – и дело дойдёт до оргвыводов, Сталина выведут из Политбюро. Но тут Бухарин допустил непоправимую ошибку.

Он рассудил, что в сложившейся ситуации Сталин, видящий наступление «правых», будет вынужден обратиться за помощью к троцкистам. И, чтобы опередить его, Бухарин ещё за день до закрытия Пленума тайно посетил Каменева с целью привлечь его и Зиновьева на свою сторону.

В это время Зиновьев и Каменев, сосланные ранее в Калугу, по окончании срока ссылки собирались в Москву. Сокольников пригласил Каменева приехать поскорее и устроил ему встречу с Бухариным. В дальнейшем встреч было несколько, на разных квартирах (у Пятакова, у жены Постышева), но самой важной оказалась первая, и Каменев оставил запись об её содержании.

Бухарин рассказал, что Сталин решил ради быстрого развития промышленности взять «дань с крестьянства». Сам Бухарин считал такую политику Сталина гибельной для страны, для дела революции. Теперь и он понял, что было бы лучше, если бы в Политбюро был не Сталин, а Зиновьев и Каменев. Тезис о нарастании классовой борьбы по мере продвижения к социализму Бухарин назвал идиотской безграмотностью. Вообще он считал Сталина ничтожеством в теоретическом отношении. Жаловался он и на то, что и в Коминтерне Сталин ведёт себя неподобающе, не стесняется окрика на представителей зарубежных компартий. Бухарин сообщил также, что Рыков и Томский разделяют его точку зрения, к ним примыкают Н.А.Угланов, Г.Ягода и его заместитель М.А.Трилиссер. Ворошилов и Калинин также были с ними, но изменили в последний момент, — видимо, Сталин держит их, зная о некоторых их прошлых проступках. Орджоникидзе тоже ругал Сталина, а потом предал оппозицию. Но Оргбюро ЦК – в руках оппозиционеров. При всём этом Бухарин был испуган и ожидал репрессий против него.

Каменев посмеялся над жаждой Сталина (этого «Чингиза Политбюро») стать теоретиком, но при низкой культуре членов ЦК это ему, возможно, удастся. Придётся прикидываться верным сторонником Сталина, нужно входить в партию, стремиться занять важные посты и ждать решительного момента, когда разразится кризис.

 

2.9. Перед решающей схваткой

 

Сталин действительно намекнул троцкистам на возможность союза, но, конечно, к ним не пошёл – зря Бухарин запаниковал. Но Бухарин никак не ожидал, что Сталин в условиях наступления «правых» возьмёт программу разгромленных «левых» и даже пойдёт дальше их. Если те выступали лишь против «частного собственника», то Сталин уже ставил под вопрос правильность самой политики нэпа.

А о встречах Бухарина и Каменева Сталин скоро узнал. Все высшие руководители партии и государства жили тогда в Кремле, и соблюдать конспирацию любым заговорщикам было трудно. Да и ОГПУ работало ещё весьма профессионально и из-под контроля Сталина не выходило. А встреча прошла на квартире Сокольникова, за которой давно наблюдали. К тому же на одной из Кремлёвских посиделок пьяный Томский сказал Сталину (с которым они раньше дружески общались): «Наши рабочие в тебя стрелять станут!».

Сталин стал разбираться в происшедшем. Каменев приходил к Сталину и каялся, даже плакал при этом. Сильно повредил «правым» Троцкий, издавший за границей фальшивое «Письмо Бухарина». Над группой Бухарина нависла угроза, и она решила затаиться. Бухарин, вождь «правых», перед очередным Пленумом ЦК писал проект резолюции против правого уклона – чтобы его не сочли «правым».

Сталин, выступая на пленуме МК и МКК партии 19 апреля 1928 года, говорил  «О правой опасности в ВКП(б)», не называя конкретных деятелей, её олицетворяющих. Но всем было ясно, о ком идёт речь. Как писал Сокольников, «теперь все поняли, что нападает не только Бухарин, но и Сталин».

И группа Бухарина,  видя, что дело может принять неприятный для неё оборот, решила перехватить инициативу.

В открытый бой с большинством ЦК партии за путь к социализму через развитие нэпа Бухарин вступил в январе 1929 года, сделав на заседании, посвящённом пятой годовщине со дня смерти вождя мирового пролетариата, доклад «Политическое завещание Ленина». Под ленинским завещанием Бухарин понимал как раз пять последних работ вождя: «Странички из дневника», «О нашей революции», «Как нам преобразовать Рабкрин», «Лучше меньше, да лучше» и «О кооперации», где нашло своё выражение новое понимание социализма, к какому пришёл Ленин в последние годы жизни. Как было показано в первой главе, по сути, это был курс на свёртывание социализма и на реставрацию капитализма.

Главное условие победы социализма Бухарин видел в том, чтобы сохранить союз пролетариата и крестьянства, причём союзником пролетариата он считал всё крестьянство, а не только бедноту. Ведь «пролетариат ведёт за собой весь трудящийся народ, отвечает за развитиевсего общества в целом, становится великим коллективным организатором всего народного хозяйства… Направление развития не идёт по линии раздвигания пропасти между основными классами (рабочий класс и крестьянство)… дело идёт отнюдь не к «третьей революции»… И это должно остаться теоретическим фундаментом  при определении нашей большой теоретической дороги».

Показав, что производительность народного труда у нас ещё  низкая, Бухарин делает вывод, очень сходный с ленинским: «Мы ещё находимся на чрезвычайно низкой, полуварварской ступени развития». Нам нужна особая осторожность в подходе к крестьянству – только его поддержка может обеспечить нам победу в неизбежной войне империалистов Запада против СССР. Поэтому и средства на индустриализацию страны надо искать не в чрезмерном налогообложении крестьянства, а в максимальном сокращении всех непроизводительных расходов (особенно расходов на быстро разрастающийся бюрократический аппарат) и в повышении производительности труда. Примечательно, что Бухарин не только сам не говорит здесь об опасности для социализма со стороны кулачества, но и подчёркивает, что об этом нет ни слова и в последних работах Ленина. Бухарин убеждён, что и кулак может «мирно врастать» в социализм при правильной политике партии. Пусть будут бедняцкие колхозы и кооперативы, и кулацкие объединения, ведь все они останутся под контролем пролетарского государства. Тут вполне можно было сказать, перефразируя известную русскую пословицу: «Что было у Ленина на уме, то у Бухарина оказалось на языке». И это он говорил как раз тогда, когда в партии развернулась борьба за ликвидацию кулачества как класса.

В других работах этого периода Бухарин, прикрываясь лозунгом пропорционального развития всех отраслей народного хозяйства, критикует курс на чрезмерную индустриализацию, который ведёт к сокращению внутреннего рынка, а это в свою очередь ударит по индустрии. Поэтому, — снова и снова повторял он, — надо начинать с развития лёгкой промышленности, которая даст товар для населения, прежде всего для крестьянства, и быстрый оборот капитала позволит со временем накопить средства для развития тяжёлой индустрии. А пока время для создания тяжёлой промышленности не подошло. Если, например, окажется, что государству не удастся заготовить достаточно хлеба, то надо будет закупить недостающее количество закупить за рубежом, используя для этого ту валюту, которая выделена на приобретение промышленного оборудования.

По мнению Бухарина, принудительно и спешно сколачиваемые колхозы – не «столбовая дорога к социализму». Надо вытеснять частника экономически, а этого нельзя сделать быстро. После революции социализм должен строиться не революционными скачками, а эволюционно.

В критике колхозного строительства Бухарин был отчасти прав. Коллективизация, крайне необходимая, проводилась негодными средствами. Виновато в этом было руководство партии, которое плохо знало свою страну и её народ, его традиции, образ жизни и мышления. Оно пренебрегло традициями общинной жизни русского крестьянства и суждениями тех отечественных мыслителей, которые ещё в конце ХIХ века высказались за обобществление сельского хозяйства, и приняло за образец кибуц – поселение еврейских колонистов, где обобществление было доведено до крайности. Там человек не имел права даже пообедать у себя дома – нужно было непременно идти в общественную столовую. В итоге первые опыты коллективизации с обобществлением всего, вплоть до кур, к тому же проводившейся варварскими методами, надолго посеяло у крестьян недоверие к колхозам. Сталину пришлось писать статью «Головокружение от успехов», в которой он предостерегал от повторения подобных ошибок. С одной стороны, это помогло несколько выправить положение, а с другой – было воспринято многими как попытка переложить ответственность за допущенные ошибки с руководителей, прежде всего с генсека, на низовых исполнителей полученных сверху директив.

Но выступления Бухарина, преподнесённые как исполнение завещания Ленина, встретили резкую отповедь на страницах партийной печати. Под критическими статьями не стояло подписей членов Политбюро, но было видно, что кампания против того, кто ещё недавно считался главным теоретиком партии, направляется с самого верха. Критики находили, что главная цель Бухарина – это атака на ленинский ЦК партии, на её генеральную линию, которая якобы не соответствует политическому завещанию Ленина. Концепция Бухарина – это антиленинская платформа правой оппозиции в партии. Бухарина обвиняют в том, что он представил в качестве политического завещания Ленина лишь пять его последних статей, тогда как подлинное завещание вождя – это вся сокровищница ленинизма, совокупность его гениальных идей, высказанных как до, так и после Октябрьской революции. Бухарин же «зациклился» на некоторых положениях ленинских работ 1921 – 1923 годов и повторяет их в 1929 году, не учитывая коренных изменений в жизни страны, вставшей на путь коллективизации сельского хозяйства и индустриализации.

Если исходить из расстановки сил в руководстве партии, то Бухарин выбрал момент для своей атаки на Сталина удачно, Но если учитывать положение в стране в целом, то его выступление оказалось совсем несвоевременным.

 

2.10.Объективные итоги нэпа

 

Ленин, вводя нэп, мог лишь предугадывать, как пойдёт развитие страны. Х съезд РКП(б) в марте 1921 года принял решение о переходе от продразвёрстки к продналогу, и 21 марта был издан соответствующий декрет ВЦИК. Размеры налога были почти вдвое меньше продразвёрстки. Но в первый год нэпа Россию поразила сильнейшая засуха. В 1922 году урожай зерновых достиг 75 процентов от уровня 1913 года, на довоенный уровень сельское хозяйство вышло лишь в 1925 году. Но Бухарин выступил в 1929 году, когда уже вся страна могла судить о фактических итогах нэпа.

Обычно главным итогом нэпа считают восстановление довоенного уровня производства, однако это вряд ли можно было считать большим успехом. Рост производства продолжался лишь до 1927 года, затем он по сути остановился.

Хотя производство зерна на душу сельского населения несколько выросло, но товарного зерна сельское хозяйство давало меньше половины от уровня 1913 года.

В промышленности, предприятия которой почему-то тоже были переведены на хозрасчёт, остались без оборотных средств. Чтобы хоть выплатить зарплату рабочим, они вынуждены были срочно распродавать готовую продукцию, естественно, по бросовым ценам, конкурируя между собой.

В Донбассе начался голод среди шахтёров, которых увольняли из-за отсутствия денег на зарплату. Власть требовала отделить от предприятий всего, что не связано с производством, т.е. «сбросить социалку». Была прекращена выдача бесплатных продовольственных пайков рабочим, их стоимость включалась в зарплату, в результате чего жизненный уровень снизился.

Быстро росла безработица. Армия безработных в разгар нэпа насчитывала более 600 тысяч человек – это примерно пятая часть от общей численности фабрично-заводского пролетариата перед революцией. Кроме того, сельское население росло быстрее, чем посевные площади и продукция сельского хозяйства, и в деревне увеличивалась скрытая безработица – аграрное перенаселение.

В годы военного коммунизма почти всё городское население голодало, но продовольственные пайки выдавались всем поровну. С переходом к нэпу положение изменилось. В Москве было изобилие продуктов – но по ценам, доступным лишь нэпманам. Я застал многих людей, живших при нэпе, и большинство их говорило о том, как скудно было их питание.

В первые годы после революции сознательный рабочий ощущал себя центральной фигурой общества и мог несколько свысока смотреть на вчерашних господ. «Ешь ананасы, рябчиков жуй, — день твой последний приходит, буржуй!». В годы нэпа общественные отношения сильно изменились. Новых богатеев челядь вновь стала величать господами, барами. К их услугам появились рестораны и проститутки, наркотики и пошлые «культурные» развлечения. Рабочий человек вновь оказывался в приниженном положении.

А на селе в Советах год от года росло влияние кулаков – более грамотных и в хозяйственном отношении сильных, и к их экономической власти постепенно добавлялась и политическая.

Этот процесс был на селе просто заметнее, но он происходил и в городе. И это могло привести к серьёзному политическому кризису, более того – к слому традиционного русского понятия государственности.

Русский народ – народ-государственник, государство для него – святыня. В обычное время русские могли относиться к своему государству вроде бы без особого уважения. Но когда государству было плохо, русские люди бросали все свои частные дела и шли на защиту Отечества. Они смотрели на свою жизнь как на служение.

Русское государство, как это обычно бывает в традиционных обществах, было патерналистским (от латинского pater – отец). Отношения в нём строились как отношения отца и детей. Будь это страна, деревня или семья, там был старший, остальные были как бы его детьми, а между собой – братьями и сёстрами. Хотя цари династии  Романовых – от первого и до последнего – проводили антинародную политику европеизации России, в народе почти до начала ХХ века сохранялось представление о «царе-батюшке».

После Октябрьской революции в России стала насаждаться теория классового государства, принятая в марксизме и до сих пор занимающая видное место в политической науке Запада. Согласно этой теории, пролетариат, взяв власть, установил свою диктатуру, отвечающую интересам большинства народа, и использует её для подавления сопротивления эксплуататорского меньшинства. Однако народ воспринимал её по-своему. Место царя в народном представлении занял Ленин. Диктатура пролетариата воспринималась как братство трудящихся, то есть государство оставалось в принципе патерналистским.

И вот в годы нэпа государство, допустив частный (в том числе иностранный) капитал, вынуждено было принимать законы, защищающие этот капитал, по сути, в какой-то мере объявлявшие частную собственность «священной и неприкосновенной». Ещё несколько шагов в этом направлении, и СССР мог бы придти к западному типу государства, которое есть государство защиты богатых от бедных, орудие постоянной холодной гражданской войны «хозяев жизни» против неимущих.

Не радовали и другие стороны жизни народа. Росло производство и потребление алкогольных напитков. Ширилась преступность, в некоторых районах воцарился бандитский беспредел, причём коррумпированные аппаратчики стали крышей для преступных группировок. Появился даже некий «красный бандитизм» — российские Робин Гуды грабили богатых и помогали бедным. Резко понизился моральный уровень общества.

Всё это привело к тому, что к концу 20-х годов нэп не поддерживали уже ни рабочие, ни большинство крестьян. Становилось всё более ясным, что для Советской России чисто рыночная экономика не подходит, здесь требуется государственное вмешательство в экономику, и прежде всего необходимо планирование развития народного хозяйства в масштабах всей страны. И это делало позиции Бухарина, уповавшего на всесилие рынка, весьма шаткими.

Профессор С.Г.Кара-Мурза приводил результаты экономико-математического моделирования развития народного хозяйства СССР в 30-е годы. Оно показало, что при продолжении политики нэпа «не только не было возможности поднять обороноспособность СССР, но и что годовой прирост валового продукта опустился бы ниже прироста населения – началось бы обеднение населения, и страна неуклонно шла бы к социальному взрыву».

 

2.11. Разгром «правых»

 

В условиях почти всеобщего разочарования в итогах нэпа позиции «правых» месяц от месяца слабели. Окончательный удар по группе Бухарина нанёс Сталин в своей речи «О правом уклоне в ВКП(б)» на пленуме ЦК партии в апреле 1929 года. Он поставил вопрос так:

Путь к уничтожению классов марксизм видит в ожесточённой классовой борьбе, Бухарин – в её затухании и во врастании капиталистов в социализм. Марксизм видит в крестьянстве и союзника, и последний капиталистический класс, поэтому нам нужен не всякий союз с крестьянством, а лишь такой, который служит укреплению диктатуры пролетариата. Бухарин стоит за всякий союз с крестьянством, а на деле – за союз с капиталистическими элементами города и деревни. Вводя нэп, большевики допустили свободу торговли лишь в известной степени, под контролем государства, а Бухарин фактически понимает нэп как полную свободу торговли. Партия видит ключ к реконструкции сельского хозяйства в быстром темпе развития нашей тяжёлой индустрии и коллективизации села, а план Бухарина делает ставку на индивидуальное крестьянское хозяйство и объективно направлен на торможение индустриализации. Получается, что по всем позициям Бухарин расходится с марксизмом-ленинизмом, с генеральной линией партии. В заключение Сталин высмеял претензии Бухарина на разработку теории социализма, показав его ошибки в настоящем и приведя ряд нелестных высказываний Ленина об ошибках в бухаринских работах прошлых лет. Особенно большой эффект произвели слова из письма Ленина съезду партии, где говорилось, что Бухарин склонен к схоластике и никогда не учился диалектике. Действительно, хорош теоретик марксизма, не владеющий диалектикой! Теоретик-схоластик! А высказывания Бухарина о том, будто в некоторых вопросах он оказался более прав, чем Ленин, были названы «грубой и непозволительной клеветой на Ленина». В целом же теоретические построения Бухарина Сталин охарактеризовал как «образчик гипертрофированной претенциозности недоучившегося теоретика», и большинство участников Пленума согласилось с генсеком. Идейный разгром правой оппозиции был полным.

Апрельский Пленум ЦК осудил правый уклон, а ноябрьский Пленум вывел Бухарина, Рыкова и Томского из состава Политбюро и одобрил чрезвычайные меры по изъятию хлеба. Бухарин потерял положение равноправного партнёра Сталина, но ещё считал возможным реванш.

Активное участие в разгроме бухаринской оппозиции принял молодой партаппаратчик Н.С.Хрущёв. Он был одним из руководителей парторганизации Промышленной академии, где учился вместе с женой Сталина Н.С.Аллилуевой. Через неё он стал известен Сталину. Впоследствии, когда Хрущёв стал Первым секретарём ЦК КПСС, он будет жалеть, что до своей отставки не успел посмертно реабилитировать Бухарина.

В 1932 году полстраны охватил голод. Оппозиция бушевала – «это Сталин завёл партию в тупик», «поссорил её с мужиком». Власть Сталина снова висела на волоске. Но Сталин не растерялся, и благодаря его энергии в следующем году, при хорошем урожае, положение удалось выправить, и даже встал вопрос об отмене карточек на хлеб. Тут и противники вынуждены были признать заслуги Сталина, и народ ему поверил.

 

2.12. Новый поворот

 

Но злоключения Бухарина и его группы на этом не кончились. Бухарин, Рыков и Томский оставались членами ЦК, и лишь в 1934 году они были переведены в кандидаты. В их дальнейшей судьбе роковую роль сыграло убийство С.М.Кирова 1 декабря 1934 года.

Киров был сторонником курса Сталина на индустриализацию, и это делало его противником Бухарина. Но он отчасти разделял теорию «пролетарского гуманизма», которую проповедовал Бухарин, так и не изживший в себе переживаний, вызванных сценами насилия во время коллективизации. Хотя оппозиционеры называли Кирова «сталинским денщиком», он в действительности проявлял некоторую самостоятельность, что раздражало Сталина.  Он считал, что нужно мягче обращаться с общественностью, поскольку у нас нет больше непримиримых врагов, которые представляли бы серьёзную силу. То же старался внушить Сталину и Горький, к которому тот в это время прислушивался.

Став после Зиновьева во главе ленинградской парторганизации, Киров продолжил зиновьевскую линию на превращение города на Неве в блестящий научный и литературно-культурный центр, который мог бы бросить в этом отношении вызов Москве. К этой работе он привлёк и многих деятелей бывшей оппозиции. И эта его линия находила горячий отклик у партактива и жителей северной столицы, всегда чувствовавших некое превосходство над обитателями первопрестольной. На одном из литературных вечеров в Ленинграде, где поэты читали стихи в честь советских чекистов, не выдержал даже подвыпивший Калинин и произнёс: «к террору иногда приходится прибегать, но его никогда не нужно славословить». (Говорят, потом «всесоюзному старосте« крепко досталось за это выступление.)

Усталость от жестокостей гражданской войны, ещё продолжавшейся в новых, «мирных» формах, и страх репрессий чувствовали и коммунисты во многих других организациях партии, и потому Киров приобретал всё большую популярность в стране. На ХVII съезде партии Кирова неизменно встречали овацией.

После съезда Киров, избранный членом Политбюро и секретарём ЦК, должен был переехать в Москву и взять на себя руководство идеологической работой в партии. Теория «пролетарского гуманизма» вроде бы получала шанс воплотиться в политике ВКП(б). Но переезд Кирова всё откладывался. Наконец, Киров приехал в Ленинград, чтобы сдать дела своему преемнику, и тут его настигла пуля убийцы.

Возможно, Сталин и прислушался бы к сторонникам более мягкого отношения к своим противникам и особенно к общественности. Но этого не хотел аппарат ЦК, особенно Каганович и Ежов (именно их отделы должны были перейти под руководство Кирова). Во-первых, многим его функционерам было бы не сдобровать за их прошлые жестокости. Во-вторых, вообще новый курс могли бы проводить только новые люди, и старым аппаратчикам пришлось бы распрощаться с насиженными хлебными местами .

Понятно, почему в этих условиях убийство Кирова произвело столь сильное впечатление на партию и всю страну. Убийство члена Политбюро и секретаря ЦК в самом сердце парторганизации Ленинграда  — в Смольном, на глазах охранника, показало всем членам руководства ВКП(б), что даже при наличии охраны никто из них не может быть застрахован от подобной участи. А ведь до начала 30-х годов Сталин, например, ходил и ездил свободно, без какой-либо охраны. Дело даже дошло до того, что во время праздничной демонстрации один из оппозиционеров, некто Охотников, пробравшись на трибуну мавзолея, ударил его кулаком по голове. И вот, оказывается, каждого видного большевика может поджидать вражеская пуля.

У нас часто говорят о терроре, развязанном Сталиным в 30-х годах, даже вспоминают, что само слово «террор» означает «устрашение». Но часто к этому устрашению прибегают люди, сами подверженные страху, которым начинает мерещиться опасность со всех сторон, и тогда наряду с виновными страдают и невинные люди. Не удивительно, что в воцарившейся обстановке страха меры по искоренению вражеской агентуры были приняты беспрецедентные.

Сталин лично допрашивал Николаева — убийцу Кирова. На вопрос, зачем он это сделал, Николаев ответил, что кто-то ведь должен был решиться показать на неблагополучие в стране, повторить подвиг Желябова. Ответ, конечно, не удовлетворил вождя. Надо было найти «подстрекателей» убийцы. И в поле зрения следствия сразу же попали сторонники Зиновьева, которых в Ленинграде было немало. С некоторыми из них Николаев встречался.

Эти люди, ранее занимавшие более или менее крупные посты, привыкшие играть заметную роль в политической жизни, теперь с трудом мирились со своим скромным положением и всегда были готовы поворчать по поводу новых порядков и сравнить их с «добрыми старыми временами». Строго говоря, это не было тайной организацией, но они собой встречались между собой, и дух недовольство политикой партийного руководства был там неискоренимым. То есть, организации не было, но почва для  неё была всегда готовой. Некоторые из этих фрондёров, приезжая в Москву, встречались с Зиновьевым и Каменевым. Заместитель Ягоды Агранов, друг Ежова, представил группу этих ленинградских «бывших» как заговорщиков и террористов. К этой группе  следователи «пристегнули» и Каменева.

Есть такое мнение, что Ленин завещал своим соратникам по руководству партией не убивать друг друга, и первое время этот завет покойного вождя строго соблюдался.

Сталин не расстрелял Троцкого (о чём впоследствии очень жалел), а выслал его из страны – туда, где его враг смог безнаказанно (до поры до времени) вредить СССР. На его ликвидацию впоследствии с помощью зарубежной агентуры НКВД пришлось затратить колоссальные усилия и средства.

Бухарин, выведенный из Политбюро,  стал редактором «Известий». Более того, его назначили секретарём комиссии по выработке проекта новой Конституции СССР, названной потом «сталинской». Как он сам признавался, его авторучкой текст Конституции был написан от первого до последнего слова.

Каменев, которым очень дорожил Горький (он устроил Каменеву встречу со Сталиным) под честное слово был прощён и  поставлен во главе солидного издательства «Академия». Ему даже дали возможность выступить на ХVII съезде партии, где его речь имела успех (хотя в ней он обосновал необходимость личной диктатуры, потому что в условиях кризиса стране нужен вождь).

Бухарин тоже выступил на съезде с покаянной речью и даже провозгласил здравицу в честь Сталина – «фельдмаршала всех революционных сил», но его речь была воспринята скептически (Киров назвал бухаринцев «обозниками», плетущимися в хвосте партии). Казалось, наступило некоторое примирение Бухарина с большинством партии.

Но как мог Сталин оставаться благодушным, если на съезде буквально все выступавшие клялись ему в верности и славословили его, а при тайном голосовании оказалось, что против него были поданы сотни голосов. Значит, все они – лицемеры. Если до убийства Кирова Сталин ещё колебался в выборе линии в отношении к старым большевикам, то теперь он убедился, что они в большинстве своём враждебны ему. Ведь они сформировались в условиях борьбы против царского режима, в подполье, их деятельность была по преимуществу разрушительной. Они поэтому настроены неизменно оппозиционно, склонны к критике складывающихся порядков, а потому им уже не место в партии.

Наверное, поэтому, когда перед арестом Каменева привезли к Сталину, он ему, снова кающемуся, уже не поверил и сказал: пусть вопрос о его вине или невиновности решит суд.

А уже в январе 1935 года Сталин получил информацию о готовящемся в Кремле заговоре с целью совершения государственного переворота. Сталин отнёсся к предупреждению серьёзно и поручил начать глубоко засекреченное расследование шефу НКВД Генриху Ягоде. Но, поскольку Сталин со времени убийства Кирова перестал доверять Ягоде, для присмотра за ходом дела был поставлен секретарь ЦК ВКП(б) Николай Ежов, которому после смерти Кирова и Куйбышева (другого сторонника смягчения отношений с общественностью) перешли их функции. В числе других мер по ужесточению режима в стране надо отнести ликвидацию Коммунистической академии, на которую смотрели как на гнездо оппозиционных «теоретиков».

Ягода представил дело так, будто заговор против Сталина и его команды составили несколько мелких кремлёвских служащих, в основном женщин из бывших дворян. Однако ему не удалось скрыть причастность к делу комендантов Кремля — близкого друга Сталина, секретаря ЦИК СССР Авеля Енукидзе и ответственного за личную безопасность живших в Кремле высших руководителей Рудольфа Петерсона (бывшего начальника охраны Троцкого).

Енукидзе и Петерсон были сняты со своих должностей. Хотя Сталин понял, что Ягода обманывает его, но ничем не выдал своих подозрений и даже передал в его непосредственное подчинение Управление коменданта Кремля, а летом 1936 года доверил ему организацию процесса над Зиновьевым и Каменевым. В ходе расследования промелькнуло упоминание о существовании в Красной Армии подпольной троцкистской организации. Так появилась первая ниточка, распутывая которую, следователи раскрыли «заговор красных маршалов». (Подробнее об этом деле говорится в статье Сергея Миронова «Сталин предложил назвать операцию «Клубок». См.: «Чудеса и приключения», 2003, №3.)

Во время процесса по делу Зиновьева и Каменева неожиданно покончил с собой приверженец Бухарина Томский. Он оставил предсмертную записку Сталину. В итоге стало ясно, что в ряды «правых» Томского вовлёк Ягода.

На место Ягоды был поставлен Ежов. А арестованный Петерсон добровольно дал показания о заговоре в армии, в состав штаба которого входили Енукидзе, Тухачевский, Корк, Путна.

Поскольку сам Томский перед смертью признался в своей причастности к заговорщикам, естественно было предположить, что и его соратники Бухарин и Рыков также тут не без греха. Началось расследование. Кампания против Бухарина в печати то затихала, то вновь возобновлялась. Бухарин энергично защищался, отвергал все предъявляемые ему обвинения, но в конце концов Политбюро постановило: пусть решение о судьбе Бухарина примут следственные органы и суд.

Хотя Бухарин вёл себя тихо и даже в письме Ворошилову одобрил казнь Каменева, следствие теперь уже без особого труда нашло доказательства его вины, как и вины его ближайших сторонников. Ведь и раньше было известно, что Бухарин уже после своих покаянных речей встречался с Каменевым. Троцкисты и бухаринцы объединялись в борьбе против большинства в ЦК во главе со Сталиным. Конечно, ни Бухарин, ни Рыков шпионами и диверсантами не были. Но Бухарин, даже снятый со всех важных постов, стал знаменем, вокруг которого объединялись все недовольные сталинским режимом, и в этом качестве представлял большую опасность. Документ, составленный сторонником Бухарина Рютиным, был по сути новым объявление войны Сталину. Поэтому в феврале 1937 года Бухарин и Рыков с несколькими другими своими сторонниками были арестованы. Улики их деятельности, направленной против руководства партии, были столь очевидны, что отрицать свою вину арестованным было бессмысленно.

 

2.13. Суд

 

Во время суда над новой группой заговорщиков в 1938 году прокурор Вышинский спросил Бухарина об их заговорщической организации. Бухарин в ответ, хотя и витиевато, скажет знаменательные слова:

«Она преследовала, по существу говоря, — хотя, так сказать, может быть, недостаточно сознавала и не ставила все точки над «и», —  своей основной целью реставрацию капиталистических отношений в СССР».

Но признание Бухарина было половинчатым. Он признал себя в общем виде виновным в «измене социалистической Родине», «организации кулацких восстаний», «подготовке террористических покушений и дворцовых переворотов», но отверг все обвинения в шпионаже, диверсиях и других конкретных деяниях, в которых его обвиняли, назвав их вздором, и высмеял прокурора. Возможно, ему хотелось выглядеть более достойно в глазах будущих поколений. Но такое его иезуитское покаяние было сочтено за признак того, что он по существу «не разоружился» перед партией ни идеологически, ни политически. Тяжело читать его признания, последнее слово и прошение о помиловании – оно было отклонено. Бухарин и другие члены его группы были осуждены и расстреляны.

Как всегда, политика тесно переплеталась с личными отношениями. Рассказывают, что в 20-е годы Сталин, находясь в отпуске на юге, встретился с Бухариным и предложил ему заключить союз против остальных членов Политбюро. «Если соединить твой талант, Николай, — будто бы говорил он, — и мои организаторско-административные возможности, против нас никто не устоит. Ну, кто такие Зиновьев и Каменев? Ничтожества!» Бухарин по возвращении в Москву передал содержание этого разговора Зиновьеву и Каменеву. Те долго потешались над амбициями Сталина. «Этот шашлычник хочет встать рядом с нами!» Сталин не простил Бухарину такого предательства.

Другая версия того же разговора: Сталин говорит Бухарину: «Мы с тобой – Гималаи, а остальные – ничтожества». Оба приходят на заседание Политбюро, и Бухарин рассказывает о разговоре со Сталиным. Тот в бешенстве кричит: «Врёшь! Ты это придумал, чтобы натравить на меня членов Политбюро!».

Пока Бухарин был союзником в борьбе с троцкистами, Сталин его защищал: «Крови Бухарчика требуете? Не дадим вам Бухарчика!». Но когда стало известно, что сам Бухарин пытался снова установить связь с Зиновьевым и Каменевым, его участь была решена.

 

2.14. Всё могло бы быть иначе

 

Возможно, Сталин тоже не хотел «крови Бухарчика». Всё-таки когда-то их связывали дружеские отношения, каких у Сталина не могло быть ни с Троцким, ни с Зиновьевым, ни с Каменевым. Сталин в письмах ласково называл Бухарина «Бухашкой». Конечно, Сталин мог переступить через любые личные привязанности, но в данном случае он мог быть искренним. Он и раньше давал понять Бухарину, что готов снять некоторые обвинения, если тот откажется от выступлений против его политики, а тем более теперь. Ведь в положении «генерала без армии» Бухарин не был ему страшен, особенно если бы оказался вне СССР.

Сталин отправил Бухарина с женой в командировку во Францию и, вероятно, не возражал бы, если бы тот остался за рубежом. В Париже Бухарин сделал на французском языке доклад о «пролетарском гуманизме». Очевидно, эта идея зародилась у него под впечатлением страшных сцен хладнокровного уничтожения женщин и детей и иного насилия, которыми изобиловали борьба с кулачеством и коллективизация. Тогда многие коммунисты выходили из партии, иные кончали жизнь самоубийством, тысячи заболевали психически или превращались в садистов. Массовое озверение людей, по мнению Бухарина, грозило дегуманизацией советского аппарата и превращением СССР в подобие «Железной пяты» Джека Лондона.

Отпуская Бухарина, Сталин считал, что тот на Западе не был бы для него таким опасным врагом, как Троцкий. Ведь Троцкий был «левее» Сталина, и вокруг него собрались «леваки» из многих стран мира, так что образовался троцкистский интернационал. А Бухарин был «правым», вряд ли кому-то интересным на Западе. Но Бухарин убедился, что сколько-нибудь видного положения в эмиграции он занять не может, а человеку, долгие годы находившемуся в высших властных сферах огромного государства и привыкшему к почёту и уважению, роль рядового эмигранта казалась недостойной его таланта. К тому же, видимо, тогда он ещё рассчитывал на возможность успеха в борьбе за власть в СССР, намеревался вести на Родине борьбу за свою концепцию и считал её не безнадёжной. Поэтому вернулся в Москву, где вскоре и нашёл свой конец.

 

2.15. Конец нэпа – конец «ленинской гвардии»

 

С падением группы Бухарина решилась и судьба  нэпа. Партия увидела, что страна оставалась технически отсталой, у государства не было средств – частники нашли тысячи способов разворовывать бюджетные деньги, получать и не возвращать кредиты. Государственные служащие, получавшие скромную зарплату, видя, как громадные деньги делаются комбинаторами буквально «из воздуха», часто поддавались искушению и брали взятки, аппарат власти гнил на корню. Немногие предприятия, сданные в концессию иностранцам, действовали разлагающе на население: концессионеры платили рабочим больше, чем на государственных предприятиях. А главное – кулак не хотел отдавать излишки хлеба по ценам, устанавливаемым государством, и страна вновь оказалась перед угрозой голода.

Вот тут нэпу пришёл конец – совершенно объективно. Партии стало ясно, что почти десять лет потеряны напрасно, перед угрозой возможного нападения со стороны капиталистических государств надо срочно осуществлять индустриализацию страны. Но индустриализация страны была невозможной без коллективизации сельского хозяйства (чего до сих пор не понимают многие «патриоты», которые хвалят Сталина за создание промышленности и критикуют за коллективизацию). Ведь нужно было не только строить заводы и фабрики, но и обеспечить их рабочей силой, а её можно было получить только из деревни, заменив единоличный труд крестьянина с сохой на своём крохотном поле коллективным трудом на больших земельных массивах с применением самой современной сельскохозяйственной техники. Только так можно было высвободить в деревне миллионы рабочих рук.

Задачу Сталин поставил предельно жёстко: мы отстали от передовых стран Запада на пятьдесят – сто лет. Либо мы преодолеем это отставание за десять лет, либо нас сомнут. А отношение к нэпу он в конце концов сформулировал вполне определённо: «Мы послали нэп к чёрту».

Но эта установка на построение социализма в отсталой стране «верным ленинцам» казалась нарушением самых основ марксизма и ленинизма и объективно толкала их в оппозицию сталинскому режиму. Ряд судебных процессов по делу об антисоветских заговорах и вообще большая чистка 1937 – 1939 годов окончательно свели с исторической арены прослойку ленинской «партийной гвардии».

 

2.16. Глубинные причины краха

 

В литературе в период «перестройки» и либеральных реформ высказывалось сомнение в том, что Бухарин и его соратники могли в действительности вести сознательно курс на восстановление капитализма в СССР,  утверждалось, что свои показания на судебном процессе они дали под пытками или под обещание сохранить им жизнь. Но при этом забывают, что политическая борьба имеет свою логику, что, встав на путь борьбы, человеку часто приходится делать то, о чём по началу он и не помышлял. А сегодня мы можем воочию видеть, к чему привела победа правых в России. Может быть, и Горбачёв не был предателем с детства, а Гайдар и Ельцин тоже в начале своих реформ не думали о восстановлении капитализма в нашей стране. А что получилось? Вот и тогда, в 20 – 30-е годы, начиналась борьба за выбор пути развития страны. Потерпевший поражение, но ещё думавший о реванше начинал считать, что чем хуже дела в стране, тем для него лучше, трудности для руководства дают ему новый шанс. А отсюда недалеко и до содействия тому, чтобы дела шли хуже.

А имеет ли под собой какое-либо основание тезис, будто предлагаемый Бухариным курс мог послужить «гуманистической альтернативой жестокой политике Сталина»? Можно сказать лишь одно: подлинной альтернативы Бухарин не предлагал. К тому же он вовсе не был гуманистом и противником репрессий, просто он никогда не занимал видных постов на военном или хозяйственном поприще, где действительный или мнимый проступок подчинённого часто карался расстрелом. Сталин или Троцкий, столкнувшись на фронте с фактами предательства, измены, саботажа (или когда им казалось, что такие факты налицо), отдавали приказ: виновных расстрелять! Бухарин же действовал в сфере идеологии. Но он вовсе не был принципиальным противником расстрелов. Достаточно лишь напомнить его знаменитое положение из книги «Экономика переходного периода»: «С более широкой точки зрения, т.е. с точки зрения большего по своей величине исторического масштаба, пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи».

Бухарин был членом коллегии ВЧК, консультантом в деле о высылке из России видных философов и учёных, проводившиеся в стране репрессии одобрял.

Примечателен и такой эпизод. Когда была выдвинута кандидатура Бухарина в академики, против его избрания горячо выступил Нобелевский лауреат академик И.П.Павлов, сказавший, что это «человек, у которого ноги по колено в крови». Бухарин пришёл к академику, но тот не захотел с ним разговаривать. Но Бухарин увидел у Павлова редкую бабочку и спросил, откуда она у него. Оказалось, что они оба коллекционировали бабочек. После этого разговор всё-таки состоялся, и, думается, он не прошёл для Бухарина без следа.

Все члены руководства большевистской партии были европоцентристами и интернационалистами, близкими к космополитизму, называть их русскими патриотами можно лишь с большой натяжкой. Ленин и в своём «Завещании» много издевался над «русскими держимордами» и «великодержавными шовинистами». А Бухарин и здесь оказался «левее Ленина». Живя ожиданием всемирной революции и думая о справедливом устройстве многонационального государства, он писал: «Мы в качестве бывшей великодержавной нации… должны поставить себя в неравное положение… Только при такой политике, когда мы себя искусственно поставим в положение, более низкое по сравнению с другими, только этой ценой мы сможем купить доверие прежде угнетённых наций».

Такая позиция Бухарина помогала ему повышать свой авторитет в Коминтерне, она была по душе многим деятелям компартий Запада, заражённым, как и всё западное общество, многовековой русофобией. Думается, прав Ю.В.Емельянов, который писал в своей книге о Бухарине:

«Оценка Бухариным социалистического строительства в СССР как создания фатально отсталого варианта общественной формации, его постоянные заверения в подчинённости задач советского строительства целям мировой революции ставили советский народ во второсортное положение на мировой арене. Использование же ярлыка «национал-большевизма» должно было терроризировать тех, кто мог усомниться в правильности такой оценки положения Советского Союза. Внутри же СССР на второсортное положение должна была перейти большая часть населения страны, а использование ярлыка «великодержавный шовинизм» должно было терроризировать тех, кто мог сомневаться в справедливости «низкого положения» русского народа. Эта теоретическая установка довлела над умами партийцев и не могла не сказываться на идеологии и государственной политике. Не в этом ли корни той русофобии, которая десятилетиями тяготела над нашим народом и привела ко многим и тяжким бедам России?..

В своём стремлении совершить необходимые революционные преобразования руководители страны даже не пытались опереться на здоровые и живые традиции общества».

Бухарин внёс весьма весомый вклад  в борьбу с проявлениями русского национального самосознания, всем памятны его «злые заметки» о творчестве нашего великого поэта Сергея Есенина и о провидческих стихах Александра Блока, которому критик не мог простить его евразийства.

Это касалось не только подхода к национальному вопросу. «Ориентация на интернациональные стандарты, восприятие России как безнадёжно отсталой страны, подлежащей исправлению, — продолжает Ю.В.Емельянов, — вели к нежеланию внимательно разглядывать свою страну…

В многочисленных выступлениях Сталина, Зиновьева, Троцкого тех лет есть немало рассуждений о «рабочем» и «крестьянине», «середняке» и «кулаке», но в чертах этих персонажей было невозможно отличить сталевара от токаря, донского казака от вологодского землепашца». Случайно подобранные «примеры из жизни» служили лишь в качестве иллюстраций к абстрактным теоретическим построениям.

Отчасти это объяснялось общей обстановкой в стране, жившей на положении осаждённой крепости: страна ждала агрессии извне и потому больше думала о том, что происходит за рубежом, чем о собственных проблемах. Но невнимание руководства страны к её реальным проблемам вело к тому, что оно пребывало в уверенности, что всё обстоит благополучно, и лишь когда гремел очередной гром, с запозданием начинало принимать лихорадочные меры для исправления положения. А это приводило к излишним жертвам, к бедам, обрушивавшимся часто на ни в чём не повинных людей.

Но тут уж ничего не поделаешь, Россия настолько велика и самобытна, что подыскать для неё достойного правителя – задача не из лёгких. И в царское время, когда вроде бы наследников престола готовили лучшие воспитатели и учителя, у нас после Ивана Грозного не было, кажется, ни одного правителя, адекватно понимавшего стоящие перед страной задачи. А уж после революции, в условиях «вакуума кадров», за дело управления Россией брались все, кому не лень. Прав Ю.В.Емельянов, утверждая, что «многие беды страны были совершены людьми, не подходившими ни по интеллектуальным, ни по моральным качествам для занимаемых должностей». Но когда люди с мест, например, Л.Б.Красин, выступая на высоких партийных форумах, требовали замены неспособных компетентными руководителями, «новые «жрецы» не захотели отдавать власть. Они искренне чувствовали себя незаменимыми во всех областях».

Хотя сказанное выше о «неполном служебном соответствии» относится ко всем членам большевистского руководства, всё же некоторые деятели старались учиться у жизни и меняли своё отношение к России. Как это ни покажется удивительным, но из всех тогдашних вождей в наибольшей мере почувствовал свою принадлежность к  русской культуре грузин Сталин. У нас часто представляют дело так, будто Сталин был интернационалистом космополитического толка и лишь перед самой Великой Отечественной войной осознал необходимость поворота к русским традициям и ценностям. Это не так.

Ещё перед революцией, выступая на VI съезде партии, Сталин дал решительный отпор тем, кто считал, что Россия может пойти по пути строительства нового общества лишь вслед за более развитыми капиталистическими странами Запада. Он тогда твёрдо заявил: не исключено, что именно Россия покажет пример этим более развитым странам. А уже в 1930 году, вскоре после разгрома «правой» оппозиции, он прямо выступил против пропаганды, принижающей достоинство русского народа. Когда в печати появились несколько пасквилей Демьяна Бедного, Сталин ответил баснописцу письмом, в котором прямо говорилось:

«Весь мир признаёт теперь, что центр революционного движения переместился из Западной Европы в Росси… Революционные рабочие всех стран единодушно рукоплещут советскому рабочему классу и, прежде всего, русскому рабочему классу… Всё это вселяет (и не может не вселять) в сердца русских рабочих чувство революционной национальной гордости, способное двигать горами, творить чудеса. А Вы? Вместо того, чтобы осмыслить этот величайший в истории революции процесс… стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения, что «лень» и стремление «сидеть на печке» является чуть ли не национальной чертой русских вообще, а значит – и русских рабочих, которые, проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими».

А Бухарин продолжал клеймить «рабское», «азиатское» прошлое России, обзывал её «нацией Обломовых». Когда Сталин подверг критике «школу Покровского» и настоял на перестройке преподавания истории в школе, на замене абстрактных схем смены общественно-экономических формаций описанием реальных событий и героев прошлого России, Бухарин этих перемен не принял. Он не желал участвовать в «неонационалистической реабилитации царизма».

На Бухарине, как на виднейшем идеологе партии на протяжении двенадцати послереволюционных лет,  лежит немалая доля вины за падение уровня общественной морали в стране. В своих многочисленных выступлениях и печатных работах он, например, хвалил комсомольцев за то, что они разрушали старую мораль, но сетовал на то, что они не поставили новую мораль на место разрушенной. Но откуда же комсомольцы могли взять эту новую мораль, если к её выработке оказались не способны и идеологи партии?

Бухарин играл самую видную роль в развернувшейся тогда в стране кампании по борьбе с антисемитизмом. Сам он, в отличие от некоторых других руководителей партии, был по этой части вне подозрений (его первая жена Э.И.Гурвич, последняя – А.М.Ларина-Лурье). Столь же активно боролся он и с «религиозным дурманом», по части богоборчества он был даже круче Ленина.

Если свести подобные моменты воедино, то надо прямо сказать: Бухарин по самой своей сути был разрушителем. Его энергия сыграла положительную роль в сокрушении старого строя – царского режима и буржуазного Временного правительства. Но он оказался бессильным, когда нужно было созидать новое общество, создавать русскую советскую социалистическую цивилизацию.

Это было главной бедой Бухарина – и не только его, а почти всей прослойки «партийной гвардии» Ленина. И не удивительно, что он разделил её участь.

Бухарин был преимущественно экономистом, и многие его теоретические и политические ошибки проистекают из его экономизма, из представления, будто в основе всего в обществе лежит производство, производственные отношения. Российским марксистам тех лет казалось, что стоит национализировать предприятия, устранить капиталистов – и шагай прямой дорогой к социализму. Они даже Маркса-то как следует не прочитали. Ведь Маркс писал, что корни частной собственности – в разделении труда, а его кавалерийской атакой не ликвидируешь, для этого, может быть, только сейчас, с развитием информационных технологий, появляются необходимые условия. Но в действительности и Маркс до глубинных основ различных типов человеческих обществ – народов и цивилизаций — не дошёл. Не экономика представляет собой основу общественного устройства, а дух народа, который определяет и тип создаваемой этим народом экономики. В конечном счёте всё уходит в область религиозных представлений. Возможно, что-то в этом роде и приходило на ум Бухарину, когда он находился в тюрьме в ожидании суда и приговора. Похоже, он осознал недостаточность своих теоретических построений, потому что в своём последнем слове и в прошении о помиловании говорил о воцарившейся в его душе пустоте.

Говорят, что Бухарин был сыном своей эпохи и её жертвой. Но не все сыны той эпохи стали её жертвами. Сталин, например, не только не пал жертвой эпохи, но и возглавил новую поросль большевиков, которая повела Россию в новую эпоху. Исторический процесс, пока он движется стихийно, т.е. при отсутствии правильной теории у руководящего слоя, беспощаден и кровав. И жертвами его становятся те, кто оказался недостаточно чуток к поступи Истории.

Видимо, несколько преувеличены приятные личные качества Бухарина. Он был умным и образованным политиком, умел быть «своим» и в среде интеллектуалов, и среди рабочих, но тут сказались его способности актёра, присущие любому политику. На деле он был не лишён интриганства и коварства, любил славу и почести, часто демонстрировал свою, как ему казалось, необъятную и блестящую эрудицию, легко переходил от смеха к слезам, отличался шараханиями от «ультралевых» до крайне правых. Случалось, что он шёл на беспринципные уступки, за что Троцкий называл его «Колечкой Балаболкиным». В быту Бухарин отличался известным легкомыслием, неразборчивостью в средствах, жизнелюбием и женолюбием. Вероятно, не совсем неправы те, кто утверждал, что в случае победы Бухарина во внутрипартийной борьбе культ его личности утвердился бы ещё быстрее, чем культ личности Сталина. Думается, он понимал, что, вступая в борьбу за власть, политик рискует проиграть, а участь проигравшего претендента на высшие посты в стране часто бывает незавидной.

Казалось, ликвидация группы Бухарина означала конец всякой оппозиции курсу на строительство социализма, проводимому Сталиным. Но это не так. Сторонники капитализма вновь и вновь  поднимали голову. Правда, сам Бухарин, видимо, искренне верил в социализм, и последнем слове говорил, что дело не в личных переживаниях раскаявшегося грешника, а в расцвете СССР, в его международном значении. Однако семена, посеянные Бухариным до 1929 года, возможно, не осознававшим до конца их зловещую роль, прорастали в Советской России неоднократно и особенно обильно взошли ровно через двадцать пять лет.

 

 

Михаил АНТОНОВ. КАПИТАЛИЗМУ В РОССИИ НЕ БЫВАТЬ!

 

Глава третья. ПРОЗРЕНИЯ И ПРОСЧЁТЫ ИОСИФА СТАЛИНА

 

К спорам о роли Сталина в истории

 

Хотя со дня смерти И.В.Сталина прошло более пятидесяти лет, споры о его роли в истории нашей страны не утихают. Более того, только теперь представляется возможным оценить её объективно. Но до этого далеко, спорящие продолжают видеть одну сторону дела, причём каждый свою. Для одних Сталин – величайший гений всех времён и народов, воплощение государственной мудрости и человечности, спаситель страны. Для других он – злодей, какого не знала история, кровавый палач собственного народа, на десятилетия затормозивший развитие России. При этом «сталинисты» рисуют благостный образ вождя, пользуясь только розовой краской, а «антисталинисты» лепят образ монстра, покрытый не только чёрной краской, но и помоями. Правда, есть и «объективисты», которые отмечают положительные моменты в деятельности Сталина и тут же сводят их на нет различными оговорками.

Сталин – безусловно величайшая фигура ХХ века, но ещё не понятая, неразгаданная и трагическая. Раскрыть его роль в истории — эта задача сейчас вряд ли вообще кому-нибудь по силам, она требует создания специального понятийного аппарата, вообще отсутствующего в современной науке. О Сталине у меня есть специальная работа, а здесь в мою задачу не входит рассмотрение его роли в истории нашей страны в целом. Мне важно выявить, как он отбивал попытки реставрации капитализма в СССР. И всё-таки не могу не высказать некоторых замечаний по поводу споров о его исторической роли.

Спорящие стороны, отмеченные выше, на мой взгляд, не учитывают, по крайней мере, шести обстоятельств.

Во-первых, Сталин не сразу стал таким, каким мы его представляем по последнему периоду его жизни. В его судьбе больше всего поражает невиданный в истории взлёт из самых бедных низов до руководителя великого государства. Думаю, все согласятся, что грузинский мальчик Сосо, сын бедной крестьянки, вынужденной наниматься прачкой в богатые дома, и незадачливого сапожника, вечно пьяного и драчливого, мог мечтать о такой судьбе. Любящая мать избрала для него поприще сельского священника и отдала его  в духовное училище, затем в духовную  семинарию. В юности в нём проявился незаурядный поэтический талант, но, движимый любовью к народу и жаждой справедливости, он сделал сознательный выбор, став профессиональным революционером. Можно считать показательным в этом отношении выбор им псевдонима (революционной клички) Коба в честь почитаемого в грузинском народе борца за справедливость. И в дальнейшей, уже взрослой жизни, Сталин менялся с течением времени и по мере того, как развитие событий выдвигало его на всё более высокие ступени советского политического Олимпа.

Во-вторых, надо оценивать его поступки не абстрактно, а исходя из конкретной обстановки, в какой они совершались. Так, разбирая его деятельность в середине 20-х годов, надо иметь в виду, что партия и страна стояли перед выбором: Сталин или Троцкий. И если кто-то критикует действия Сталина в это время, то пусть он покажет, как развивались бы события в случае победы Троцкого. Но к этому наша общественность ещё совсем не готова.

Примечательно, что Сталин как бы и не стремился к личной власти, он лишь не мог допустить победы тех, кто, как он считал, поведут партию и страну гибельным путём. И в глазах партии или хотя бы её авангарда, да и аппарата именно Сталин выглядел человеком, который твёрдо отстаивал единственно верную линию партии, от тех, кто пытался её изменить, приспособить для достижения своих корыстных личных или классовых целей. Ю.В.Емельянов справедливо показывает, что Сталин всегда был с большинством, даже тогда, когда не был с ним согласен. Он был воплощением партийной дисциплины, и это привлекало к нему симпатии наиболее авторитетных членов партии.

В-третьих, надо помнить, что поступки государственного деятеля надо оценивать не просто с моральных позиций, а с точки зрения того, способствовали они укреплению государства или, напротив, его ослаблению, помогали они двигать страну на передовые позиции в мире или же тормозили это движение.

В-четвёртых, в Сталине сочетались любовь к России и русской культуре, восхищение русским человеком в его лучших проявлениях, и особенности грузинского национального характера, наложившие неизгладимый отпечаток на его мышление и поведение, не всегда понятные великороссу. Кроме того, надо иметь в виду: то, как разные люди воспринимают Сталина, часто характеризуют не столько его, сколько их самих. Коварный человек усмотрит в поступках Сталина коварство, добродушный посмотрит на те же деяния иначе.

В-пятых, развитие СССР определялось не только действиями вождей, но и состоянием самих народных масс, особенностями менталитета, уровнем их культуры и нравственности, идеями, господствовавшими в народе в тот или иной период истории, а серьёзных исследований таких явлений не было и нет (и пока даже не предвидится).

Наконец, в-шестых, надо учитывать особенности общемировых процессов того времени. Ведь выдвижение Сталина на высшие посты в СССР происходило примерно в то же время, когда президентом США стал Ф.Д.Рузвельт, в правящую элиту Великобритании вошёл У.Черчилль, в Италии создавал корпоративное государство Б.Муссолини, в Германии шаг за шагом шёл к власти А.Гитлер, не говоря уж о дюжине разных франко, салазаров и хорти.

В 2002 году вышли две книги Ю.В.Емельянова «Сталин: путь к власти» и «Сталин: на вершине власти», в которых подробно рассмотрен жизненный путь вождя. В частности, большое внимание уделяется годам, проведённым Иосифом Джугашвили в духовном училище и духовной семинарии, мимо которых другие авторы обычно проходят, лишь вскользь касаясь сути обучения. Емельянов, видимо, хорошо знающий Православие, показывает, что эта школа, через которую прошёл Иосиф, оказала громадное влияние на его характер, мировоззрение, способ мышления, манеру речи и поведения.

Но особый интерес представляют те места первой из названных книг, где на основании документов показано, что Сталин сыграл исключительно важную роль в становлении партии большевиков ещё в дореволюционный период, и не только в Закавказье, но и всероссийском масштабе. В частности, он подверг резкой критике ЦК партии, возглавляемый Лениным, за потерю связи с партийными организациями и широкими массами рабочих после поражения революции 1905 – 1907 годов. По его убеждению, центр руководства партией должен находиться в России, и в её руководящих органах ведущее место должно принадлежать рабочим, а не журналистам-эмигрантам. Именно Сталину принадлежала инициатива, впоследствии приведшая к созданию Русского Бюро ЦК и проведению ряда других мер, которые спасли партию от разгрома. Одно время он был единственным членом ЦК, который работал в России, в условиях подполья.

Из недостатков названных книг Ю.В.Емельянова я назвал бы два. Это, во-первых, близкое к карикатурному,  изображение тех видных деятелей партии, которые в послеоктябрьский период оказались противниками Сталина, особенно Троцкого, что снижает значимость одержанных им политических побед. Во-вторых, обычное для современных исследователей непонимание масштаба тех теоретических задач, какие встали перед партией и её руководством, о чём пойдёт речь в конце данной статьи.

Как и все «сталинисты», Емельянов демонизирует Троцкого, представляя его только как идеолога «перманентной революции», который думал лишь о том, как бы направить всё большую часть ресурсов нашей страны за рубеж, на поддержку иностранных коммунистических партий, считавшихся инструментами мировой пролетарской революции. Ну, а при таком понимании роли этого вождя вроде бы заранее  ясно, что населению СССР вряд ли можно было ожидать от этого человека во власти чего-либо хорошего. Скорее всего, такая его политика привела бы к социальному взрыву.

В действительности Троцкий демоном не был, более того, порой он оказывался дальновиднее других вождей партии. К тому же, как это ни странно, еврей Троцкий порой лучше понимал русского человека и его потаённые стремления, чем полурусский Ленин, чисто русский Бухарин и грузин-русофил Сталин. Впрочем, это не должно нас удивлять, так уж повелось исстари. Толковый словарь живого великорусского языка составил для нас обрусевший датчанин Владимир Иванович Даль, собрал русские былины немец Александр Фёдорович Гильфердинг, свою мечту об организации в Москве музея Андрея Рублёва осуществил грузин Давид Ильич Арсенишвили (для всех троих эти их занятия стали делом жизни). Только тот, кто не считается с фактами, может отрицать, что Троцкий был неплохим организатором, правда, только в чрезвычайных обстоятельствах, текущая организаторская работа была ему не по нутру. Без сомнения, Троцкий сыграл весьма важную роль в создании Красной Армии. Такой огромный авторитет, которым он пользовался в стране и особенно в рядах армии, невозможно было завоевать одними угрозами и расстрелами, которыми так любят попрекать Троцкого наши патриоты. Газет тогда народные низы почти не читали, а телевидение ещё не существовало.

Сталин высмеивал многие «фантазии» Троцкого, например, требование начать строительство Днепрогэса. Построить Днепрогэс, – говорил он, — это всё равно, что дать крестьянину иголки от патефона без самого патефона. И, тем не менее, многие высказанные Троцким идеи, как будет показано ниже, Сталин впоследствии воплотил в жизнь, иногда взяв их целиком, а иногда выделив, как принято говорить, содержавшееся в них «рациональное зерно». И всё же Троцкий был идеолог, но не реальный политик, для которого очень важно уметь налаживать отношения с людьми, идти на компромиссы, повседневно отслеживать обстановку, учитывать соотношение сил, если надо – выжидать, когда настанет момент для решающего удара. Этих качеств у него не было вовсе. Но роль Троцкого — это отдельная тема, которую я в данной главе не могу развивать.

Читатель может спросить, а почему же я не писал об этом в двух предыдущих главах данной работы? Потому что там об этом говорить было рано.

Первая глава была посвящена показу отступления Ленина от линии на строительство социализма к государственному капитализму и к нэпу. Троцкий видел метания Ленина от опыта Парижской Коммуны к народнической модели, вытекавшей из лозунга «Вся власть Советам!» (но эта «пирамида Советов» была абсолютно не способной к решению общегосударственных задач), от неё к «военному коммунизму», а затем к нэповскому капитализму. Он не был согласен с Лениным, но по этим коренным вопросам открыто не выступал против него, предпочитая дать бой по таким более выигрышным вопросам хозяйственного строительства, как, например, роль профсоюзов.

Во второй главе я рассматривал концепцию Бухарина, который довёл ошибки Ленина до логического конца. Троцкий полемизировал с Бухариным, но не выкладывал всех карт, возможно, полагая, что «по воробьям из пушки не стреляют». Бухарина он просто презирал. Известен его убийственный ответ на предложение о союзе с Бухариным против Сталина: «Со Сталиным против Бухарина – да. С Бухариным против Сталина – никогда».

В настоящее сражение Троцкий вступил только со Сталиным. Это предвидел ещё Ленин, который в своём «Письме к съезду» назвал двумя наиболее выдающимися вождями партии (после него самого) Троцкого и Сталина. А ведь формально выше Сталина в партийной иерархии стоял Зиновьев (к тому же глава Коминтерна), которому поручалось делать отчётные доклады ЦК на съездах партии, с которыми прежде выступал Ленин. Имя Зиновьева присваивали городам и предприятиям, издавались тома его сочинений. И если других своих оппонентов Троцкий упрекал в невежестве, в ошибочной политике в том или ином частном вопросе, то Сталину он бросил обвинение в «термидоре», а бюрократическом перерождении партии, в предательстве дела революции. Вот почему несколько слов о Троцком надо сказать именно в этой главе.

Пожалуй, более определённо можно говорить о том, что было бы со страной в случае победы Бухарина. Очевидно, по крайней мере, что власть в СССР оказалась бы в руках сторонников кулака, индустриализация шла бы черепашьим шагом, и к началу 40-х годов современной промышленности у нас бы не было. А вероятнее всего, скоро народные массы свергли бы режим таких «большевиков», которые пытались направить движение к социализму под лозунгом «Обогащайтесь!».

Я не касаюсь деятельности Сталина в партии до 1917 года. Перед Февральской революцией Сталин находился в своей последней, четырёхлетней, ссылке, в далёком станке Курейке далёкого  Туруханского края. Пожалуй, это была самая трудная полоса в его жизни. Он подходил к своему 40-летию, не имея никакой специальности, не получив законченного образования, с подорванным, как у многих профессиональных революционеров, здоровьем. Дело революции, которому он посвятил себя с юных лет, казалось, отодвинуто мировой войной на неопределённо далёкое время. Товарищи на воле его почти забыли. Вначале Ленин присылал ему несколько раз некоторую помощь. Но затем, судя по одному из его писем, забыл даже фамилию того «чудесного грузина», который занимался марксистской разработкой национального вопроса.

Февральская революция освободила Сталина, как и всех политических заключённых. Вскоре он оказывается в Петрограде, входит в состав руководства столичной организации большевистской партии и в редакцию возрождённой «Правды», а уже на следующий день, отодвинув Молотова, по праву, как член ЦК, возглавляет их. До приезда Ленина Сталин фактически был первым лицом в партии.

Сталин встречает на площади Финляндского вокзала вернувшегося из эмиграции Ленина. С этого времени и до конца жизни Ленина Сталин входит в ближайшее окружение вождя. Не случайно именно Сталину Ленин, скрывавшийся вместе с Зиновьевым от ищеек Временного правительства, поручил выступить с отчётным докладом ЦК на VI съезде партии. И Сталину принадлежит немалая заслуга в преодолении гипноза евроцентризма в партии. На возражение, прозвучавшее на съезде, что, дескать, даже в передовых странах Европы марксистские партии не ставят пока вопроса о пролетарской революции, Сталин ответил: не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму.

До конца жизни Ленина Сталин относился к нему с глубоким уважением, да и позднее не покушался на его авторитет. Это не мешало ему подчас не соглашаться с вождём и даже подтрунивать над ним, а за отрыв от жизни называть его Лениным Ламанчским. Сталин мягко поправлял Ленина, видя, что тот, вернувшись из эмиграции, плохо представлял себе реалии российской жизни. Сталин не согласился с Лениным, требовавшим немедленного свержения Временного правительства, категорически выступал против «похода на Варшаву». Даже на праздновании 50-летнего юбилея Ленина Сталин отметил в качестве достоинств чествуемого вождя его способность признавать собственные ошибки, и напомнил два случая, когда Ленин, вопреки мнению практиков (к которым Сталин относил и себя), принимал ошибочные решения, но затем под давлением фактов соглашался со своими оппонентами. В дальнейшем, если того требовали интересы дела, Сталин отменял решения Ленина, которые считал ошибочными (например, постановление В.Ульянова о преследовании Православной Церкви), но не устраивал из этого всероссийского шоу.

В названных книгах Емельянова убедительно показано, что Сталин был «рабочей лошадкой» Советской власти и героем гражданской войны. Спасение населения городов Центральной России от голода, оборона Царицына и Петрограда, разгром Юденича, Колчака, Деникина – во многом заслуга Сталина. При этом он нередко находил необычные стратегические и тактические решения, умел найти решающее направление и сконцентрировать на нём все силы, разработал и осуществил план штурма фортов Красная Горка и Серая Лошадь с моря, повторив смелый опыт адмирала Ушакова («Корабли штурмуют бастионы»).

В это время Сталин – открытый человек, доброжелательный к окружающим, но непримиримый к тем, кого он считает врагами, весёлый, который не прочь рассказать анекдот, даже не всегда благопристойный. Он, член Политбюро ЦК и нарком, ходит по улицам Москвы без охраны, запросто общается с простыми людьми. И в то же время он – весь в работе, если не на фронтах Гражданской войны.

Позднее, столкнувшись с множеством актов предательства, закулисных интриг и прямых заговоров, Сталин стал более сдержанным, менее открытым, немногословным. После самоубийства его жены, которая находилась под сильным влиянием бухаринской оппозиции, он сделался ещё более жёстким. А когда Сталин остался по сути единоличным вождём партии и народа, он решил, что ему больше всего подходил имидж мудрого руководителя. А тип такого деятеля он обрисовал в своей речи о том, каким должен быть народный депутат (быть как Ленин). Сталину очень помогал его талант перевоплощения, который позволял ему очаровывать самых разных нужных людей, и своих соотечественников, и зарубежных деятелей (даже такого махрового антикоммуниста и антисоветчика, как Уинстон Черчилль).

Сталин с самого начала резко выделялся из среды других вождей партии и по поведению, и по образу жизни. Троцкий, например, любил бывать в театре и восседать там в царской ложе, был ценителем тонких вин и изысканных блюд, страстным охотником, много писал о литературе и искусстве. Бухарин тоже любил поохотиться, коллекционировал бабочек, разбрасывался, стараясь в своём творчестве охватить разные стороны жизни. Луначарский жил в роскоши, его обеденный стол украшал царский сервиз, у него хранились уникальные исторические документы, автографы многих выдающихся личностей. Даже куда менее заметные партийные деятели вроде Фёдора Раскольникова и его жены Ларисы Рейснер жили на широкую ногу, держали прислугу. При этом они откровенно заявляли, что боролись за хорошую жизнь и теперь наслаждаются жизнью по праву победителей. Сталин ни в каких роскошествах замечен не был, даже скромную квартиру в Кремле ему выделили только после неоднократных требований Ленина. А секретари губкомов (обкомов) партии всегда могли застать его в рабочем кабинете. Стать театралом Сталин мог лишь много позднее, когда со всеми оппозициями в стране было покончено. Но и тогда он сочетал наслаждение творениями искусства с решением политических задач в области культуры.

Вождь поневоле

 

Вот эта особенность процесса выдвижения Сталина на роль руководителя партии и государства почему-то ускользала до сих пор от взгляда известных исследователей.

Сталин не собирался стать Генеральным секретарём ЦК партии, тем более, что этот пост не считался тогда сколько-нибудь важным. Предполагалось, что генсек просто наведёт порядок в работе разных отделов Секретариата ЦК, выполнявшего преимущественно технические, канцелярские функции. На заседании Политбюро, где обсуждался данный вопрос, предлагали занять эту должность Троцкому и другим участникам, но те отказались. Ведь это работа в основном организационная, текущая, заполняющая всё время, и деятелям, любящим эффектные выступления, но не склонным к повседневному труду, она не казалась привлекательной и дающей шансы занять ведущее положение в партии. По предложению Ленина  генсеком был избран Сталин, и, приняв эту должность, Сталин вынужден был стать ответственным за всю оргработу в партии, в том числе и за подбор и расстановку руководящих кадров, контроль за исполнением решений ЦК.

Не намеревался Сталин и заменить заболевшего Ленина. Он только не хотел, чтобы место умирающего вождя занял Троцкий, но того же не хотели и Зиновьев, и Каменев, и Бухарин. Сталин лишь не мешал этим недоброжелателям Троцкого преградить этому самоуверенному «пламенному революционеру» путь к власти.

Не думал Сталин и становиться главным теоретиком социализма, здесь он полагался на знания и опыт Бухарина. И действительно, теоретическую полемику с Троцким вёл в основном Бухарин. Эти два талантливых публициста спорили между собой, состязаясь в блеске, эрудиции и остроумии. Бухарин высмеивал доводы Троцкого,  уличал его в некомпетентности и значительно ослабил влияние своего оппонента в партии, но показать принципиальную несовместимость троцкизма с высшими интересами СССР не смог. И Сталину пришлось взять на себя труд окончательного разгрома троцкизма. Это стало возможным лишь после появления работы Сталина «Об основах ленинизма». Только после этого партия обрела теоретическое обоснование курса на построение социализма в СССР.

Сталин не был противником ленинского нэпа и полностью доверял Бухарину, бывшему страстным защитником этой политики. Но скоро он увидел, что её продолжение ведёт к укреплению позиций кулачества. Когда Сталин выехал в Сибирь, чтобы подтолкнуть ход хлебозаготовок, один кулак дошёл до такой наглости, что предложил агитатору сплясать перед ним, тогда он даст хлеб. Сталин, рассказывая об этом эпизоде, умолчал, что этим агитатором был он сам. Поняв, что, вдобавок ко всему, нэп, как он трактовался Бухариным, оставляет страну безоружной перед опасностью империалистической агрессии, он решительно взял курс на обуздание капиталистических элементов города и деревни. А это опять потребовало теоретической разработки вопросов социалистической индустриализации и перестройки деревни на путях общественного хозяйствования.

В последнем вопросе приходилось двигаться не просто вслепую, а преодолевая нагромождения накопившихся неверных идей и представлений. О необходимости кооперирования мелких крестьянских хозяйств говорили едва ли не все марксисты, но из конкретных форм этой кооперации готова была только одна: киббуц – поселение евреев, переехавших в Палестину и занявшихся сельским хозяйством. В таком поселении обобществление было доведено до крайней степени, даже обедать члены такой коммуны должны были только в общественной столовой.

Марксисты, делавшие ставку на пролетариат, всегда с подозрением смотрели на крестьянство, которое в их представлении было последним буржуазным классом, а в России оно составляло четыре пятых населения. Напомню, что один из наиболее видных сторонников Троцкого Преображенский сформулировал «закон первоначального социалистического накопления», согласно которому пролетариат в нашей стране, взяв власть, должен рассматривать крестьянство как внутреннюю колонию, эксплуатируя которую, он получит средства для проведения индустриализации и других социалистических преобразований. Бухарин и Сталин резко критиковали позицию троцкистов, показывая её несовместимость с ленинизмом, основанном на союзе рабочего класса и крестьянства.

Но вот перед Сталиным встала задача индустриализации страны, на которую надо было изыскать громадные средства. Бухарин говорил, где найти эти средства, — в самой промышленности, если начинать её развитие с отраслей, производящих продукцию конечного потребления – с легкой и пищевой промышленности. Тогда на строительство текстильных фабрик средств понадобится сравнительно немного. Фабрика скоро даст ситец, который купит крестьянин, и накопленную в лёгкой промышленности прибыль можно направить на создание тяжёлой промышленности. Но это путь Сталина не устраивал, так как предполагал медленную индустриализацию, причём первые лет десять оставлял страну без тяжёлой промышленности. Теперь, когда мы знаем, что война началась всего через 12 лет после того, как Сталину пришлось сделать выбор между двумя путями индустриализации, очевидно, что в этом споре он был исторически прав.

Но откуда брать эти громадные деньги, причём не просто рубли, а золото и валюту, на которые можно приобрести необходимые для индустриализации машины и оборудование. Их можно было получить только от экспорта, а на вывоз Россия могла предложить только один товар – хлеб. И хлеб, и деньги можно было взять только у крестьян. И Сталин решает обложить крестьянство налогом, чем-то вроде дани, какую взимают победители с населения захваченной колонии.

Бухарин просто впал в истерику, узнав о таком решении Сталина. Он назвал его «неотроцкистом». Да и сами троцкисты заговорили о том, что Сталин взял на вооружение их концепцию, и они были недалеки от истины.

Признавал ли Сталин, что взял эту идею у Троцкого, которого за неё же прежде и критиковал? Конечно, нет. Как всегда в подобных случаях, он объяснял свой поворот тем, что изменились условия. Раньше данное решение было бы невозможным и неправильным, а теперь, когда обстановка изменилась, можно его принять. Вот образчик одного из таких поворотов из речи на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1927 года (я здесь не вдаюсь в обсуждение вопроса по существу – прав он или не прав, а лишь показываю, в какую словесную форму облекался поворот очередной поворот):

«Судите сами, могли ли мы тогда заменить кулацкое производство и кулацкий товарный хлеб производством и товарным хлебом  наших колхозов и совхозов? Ясно, что не могли. Что значит при таких условиях предпринять решительное нападение на кулачество? Это значит наверняка сорваться, усилить позиции кулачества и остаться без хлеба…

Ну, а теперь? Как теперь обстоит дело? Теперь у нас имеется достаточная материальная база для того, чтобы ударить по кулачеству, сломить его сопротивление, ликвидировать его как класс и заменить его производство производством колхозов и совхозов».

В СССР на проведение коллективизации были брошены коммунисты из городов, подчас свысока смотревшие на крестьян, не понимавшие ни их забот, ни их психологии. По сути, крестьян силой загоняли в колхозы, где предполагалось тотальное обобществление всего имущества, а те сопротивлялись – пассивно, забивая скот, либо активно, берясь за оружие. Такая коллективизация вылилась в новую Гражданскую войну, осложнённую массовым голодом, её жертвами стали миллионы людей. Сталину, который только что торжественно провозгласил, что в «год великого перелома» в колхозы пошёл середняк, пришлось трубить отбой – писать статью «Головокружение от успехов». По сути, в ней вина руководства партии перекладывалась на исполнителей кампании поспешной коллективизации. Выправлять эти перегибы пришлось долго и трудно, не случайно Сталин в беседе с Черчиллем говорил, что обстановка в СССР в годы коллективизации была гораздо опаснее, чем в начальный период Великой Отечественной войны. Главным теоретическим достижением этого периода стало понимание того, что колхоз – это не киббуц, заимствованный из опыта еврейских поселенцев, а сельскохозяйственная артель – форма, издавна близкая и понятная русскому крестьянину. В русской сельской общине крестьяне вели индивидуальное, семейное хозяйство на своих наделах, но луга, пастбища, леса находились в общем пользовании. В колхозе общим стало и основное производство, а индивидуальное, семейное хозяйство велось каждым колхозником на приусадебном участке. Становление колхозного строя было трудным и болезненным, но без колхозов страна не выдержала бы той страшной войны, какая пришла на нашу землю в 1941 году.

Так и в дальнейшем. Преодолев сопротивление всех оппозиционных группировок, Сталин взял на себя ответственность за всё, что происходит в стране. А тут нерешённые вопросы теории вставали перед ним каждый день.

Надо было проводить индустриализацию страны, создавать вторую угольно-металлургическую базу на Востоке, а для этого – сравнивать варианты размещения гигантских предприятий, выбирать тип технологии, – Сталин берётся за учебники по металлургии, электротехники и по другим специальностям и отраслям экономики. Специалисты потом будут удивляться глубине его познаний в различных областях народного хозяйства.

Надо было срочно перевооружать Красную Армию, выбирать наилучшие виды вооружения, — Сталин советуется со специалистами, конструкторами, — и скоро на равных может обсуждать с ними специфические вопросы по разным типам военной техники, принимать окончательные решения, как правило, безошибочные.

Сталин не собирался становиться полководцем и  стратегом, он вполне полагался на знания и мастерство своих военных, в первую очередь Ворошилова. Я хорошо помню хвастливое выступление Ворошилова незадолго до войны, в нём приводились данные о мощи огневого залпа советской дивизии в сравнении с аналогичными показателями дивизий из армий ведущих капиталистических стран Европы. Из выступления складывалась картина неоспоримого превосходства Красной Армии. Бахвальство наших военных доходило подчас до неприличия. Так, кое-кто из них заверял, что в случае нападения на нас единственная задача советских войск будет заключаться в том, чтобы догнать в панике убегающего от нас противника. В таких случаях  Сталин остужал таких горе-героев, напоминая, как они драпали от белополяков, потерпев поражение под Варшавой. Не один раз он упрекал военных руководителей в том, что они не учатся, не повышают своего мастерства. Но всё же вплоть до финской войны у него не было оснований опасаться за боеспособность нашей Красной Армии и тем более изучать военное дело, искусство полководца. Всё изменилось после начала Великой Отечественной войны.

Сталина часто упрекают в том, что он плохо подготовил Вооружённые силы к моменту нападения на нас гитлеровской Германии, и даже 22 июня, когда немецкая агрессия стала фактом, не проявил понимания сложившейся обстановки. (Утверждение, будто он в этот день уединился и никого не принимал, давно уже опровергнуто документально. К тому же недавно стало известно, что Сталин давно страдал тяжкими приступами ангины. И в этот день у него было как раз очередное обострение болезни с очень высокой температурой. Он практически не мог говорить.) Но его можно понять.

Он рассчитывал, что в случае нападения Германии немцам удастся потеснить наших пограничников, но затем, как это было в боях у озера Хасан и у реки Халхин-Гол, подойдут регулярные части Красной Армии и выбросят зарвавшихся агрессоров вон со священной советской земли. Ведь наши военные руководители всё время твердили о превосходящей мощи Красной Армии. А ссылки на, что войска поздно получили приказ о приведении их в полную боевую готовность, казались ему неоправданными: разве армия не должна быть готова в любой момент встретить агрессора во всеоружии?

Тут Сталин допустил роковой просчёт. Он, как и профессиональные военные, не понял, что Гитлер применил новейшую стратегию и тактику, позаимствованные немецкими генералами у советских отрядов Будённого и Махно, — прорывы подвижных соединений в тыл противника, захват его войск в клещи и уничтожение в образовавшихся котлах, только роль прежней конницы в новых условиях выполняли танковые дивизии. Поражённые скоропалительным поражением Франции (где, как говорят, де Голль и разрабатывал теорию маневренной войны), советские военачальники проглядели это новое слово в военном искусстве.

Результаты этой недооценки опасности были страшными. Ужасали данные о миллионах красноармейцев, сдавшихся в плен в первые же месяцы войны. Тяжело было пережить потерю огромных территорий, на которых размещалась большая часть производительных сил страны, проживали десятки миллионов наших соотечественников. Было невозможно в короткий срок восполнить утрату созданного с таким трудов вооружения, оставленных врагу огромных запасов продовольствия, горючего, боеприпасов – всего, что копилось для победы.

Жесточайшие поражения Красной Армии и выявившаяся полная неспособность полководцев типа Ворошилова и Будённого заставили Сталина вплотную взяться за овладение стратегией, оперативным искусством и тактикой боёв. И со временем он овладел необходимыми знаниями и в этой области, что признавали почти все наши маршалы, прославившиеся победами в ту великую войну.

И наряду с этой непрерывной и разносторонней работой, требовавшей колоссального напряжения сил, Сталин направлял внешнюю политику страны, решал повседневные задачи внутренней жизни СССР. Мало того – он ещё следил за всем новым в области литературы и искусства, вовремя поправляя тех деятелей, которые, на его взгляд, допускали ошибки, и поощряя других, создававших высокохудожественные произведения и ставивших назревшие новые вопросы.

И так во всём. Жизнь ставила перед Сталиным новые задачи, к которым он никогда ранее не готовился. Но он не уходил от их решения, а настойчиво овладевал нужными знаниями и каждый раз достойно справлялся с новым делом. И часто находимые им решения можно было назвать прозрениями, озарениями, настолько трудно было их объяснить с точки зрения обычной логики (хотя и в логике Сталин был очень силён). При этом он заглядывал далеко в перспективу. Бывший министр финансов СССР Зверев рассказывал, как в разгар войны он пришёл к Сталину за указаниями по текущим вопросам денежного обращения, а тот спросил его, как он мыслит проведение будущей денежной реформы. Профессиональные финансисты даже не задумывались над её необходимостью, а Сталин уже представлял её контуры.

Это редчайший пример в мировой истории, и такая разносторонняя одарённость вызывает законное изумление. Однако у такого стиля руководства есть и обратная сторона.

Если руководитель государства так часто сталкивается с новыми проблемами, которая ставит перед ним жизнь, и он начинает овладевать знаниями, необходимыми для решения вставших задач, то ведь это связано с потерями времени, подчас большими. Приходится сначала принимать решения, которые подсказываются интуицией, и лишь потом, когда вождь созрел для высококвалифицированного руководства, он направляет развитие событий с учётом всех обстоятельств.

Именно потому, что Сталин не собирался становиться вождём великой страны, ему приходилось, когда он им стал, неустанно осваивать всё новые и новые области знания и умения, а потому многие его решения, правильные в целом, принимались с запозданием. А потеря времени, особенно в условиях войны, неизбежно приводила к большим излишним жертвам. Но это, видимо, та особенность политического руководства, тем более в обстановке динамичного развития общества или в условиях войны, которая в принципе не может быть устранена.

Может быть, моя мысль станет яснее, если я проведу небольшую аналогию. В своё время в предреволюционной России вызвала подлинный шок книга В.В.Вересаева «Записки врача». В ней врач и писатель, в частности, рассказал, как он, впервые оперируя задыхавшуюся маленькую девочку, неумело сделал надрез на её горле, и больная умерла. Тогда он решил было, что никогда больше не возьмётся за подобную операцию. Но, поразмыслив, осознал, что иного способа набраться опыта просто нет, и продолжил врачебную практику, в том числе и хирургическую. Врачи учатся на ошибках, а предусмотреть все возможные сложные случаи при обучении в институте немыслимо.

Так же обстоит дело и в политике. Политического руководителя большой страны часто новые обстоятельства застают врасплох, ему нужно время, чтобы овладеть ситуацией. Мудрый политик, пусть и с потерями, находит правильное решение, а случайный человек у власти оказывается беспомощным и капитулирует перед опасностью.

Сталин был мудрым политиком, который часто принимал верные решения, но с большим запозданием, что приводило страну к большим излишним потерям. И потому его прозрения нередко сочетались с опасными просчётами.

На вершине власти

 

На ХVII съезде ВКП(б), вошедшем в историю страны как «съезд победителей», все выступавшие до единого, в том числе и бывшие лидеры оппозиции, славили Сталина и его мудрое руководство. Однако при тайном голосовании против Сталина было подано немало голосов. 1 декабря 1934 года был убит Киров, которого Сталин считал своим единственным другом. Расследование обстоятельств этого дела привело к раскрытию сразу нескольких заговоров, в том числе и с участием видных военачальников. Сталин понял, что наступило время «великой чистки», ибо Советская власть висела на волоске. В ходе последовавших затем массовых репрессий было выкорчевано всё оппозиционное подполье и всё, что ему сочувствовало или могло сочувствовать по объективным и субъективным причинам. В числе репрессированных оказались почти все остатки бывшей «ленинской гвардии».

Поскольку оппозиция свили себе гнездо и в правоохранительных органах, она воспользовалась чисткой, чтобы свести счёты и со сторонниками курса Сталина. В сложившейся обстановке в жертвах оказывались и те, на кого поступали доносы, писавшиеся из карьеристских побуждений, и просто в силу психоза, охватившего многих. В ходе репрессий наряду с действительными противниками сталинского курса пострадали и многие тысячи ни в чём не повинных людей. Сталину пришлось приложить немало усилий, чтобы остановить набравший обороты механизм репрессий. При аресте Ежова выяснилось, что тот собирал досье с компроматом и на самого Сталина.

Мощным превентивным ударом быстро, практически в несколько дней, было покончено с разгулом преступности, который я подростком еще застал в Москве.

По окончании этой чистки Сталин остался единственным вождём партии и страны, и он должен был взять на себя полную ответственность за всё, что происходило в СССР.

Главная опасность, как считал Сталин, теперь исходила не от внутренних врагов, а извне. Он понимал, что рано или поздно капиталистические страны нападут на СССР, и за 7 лет, прошедших со времени ХVII съезда партии, в стране была проделана гигантская работа по подготовке к обороне.

Одновременно были сделаны большие шаги по демократизации всей жизни советского общества. Важным этапом на этом пути стало принятие в 1936 году новой Конституции СССР. Она, кстати говоря, подвела итог исторического спора двух концепций строительства социализма в СССР – ленинско-бухаринской (нэповской) и сталинской (государственно-социалистической). Этот спор завершился к концу 30-х годов победой курса Сталина.

СССР, покончив с курсом нэпа, за 10 лет превратился в мощную индустриально-аграрную державу – без опоры на частный капитал, без иностранных концессий, без кредитов из-за рубежа. Не изолируясь от мирового рынка, Советский Союз всё же стал экономически самостоятельной страной, его развитие было ориентировано на внутренний рынок. Всё это было достигнуто при отсутствии пролетарской революции на Западе, что означало и посрамление позиции Троцкого.

В области государственного строительства Сталин, формально согласившийся при образовании СССР с Лениным, на деле провёл всё-таки в жизнь свой принцип автономизации. Хотя СССР декларативно, по Конституции, представлял собой союз равноправных республик, каждая из которых имела право на самоопределение вплоть до отделения, в действительности это были всего лишь автономии. В каждую республику, формально возглавляемую первым секретарём национальной компартии, назначался второй секретарь, чаще из русских или украинцев, который представлял волю союзного Центра. Фактически он и руководил всей жизнью республики. Но действовал он в интересах населения национальной республики, которой Центр помогал преодолевать экономическую и культурную отсталость.

Правда, в роли самой бесправной автономии оказалась Российская Федерация. Русский народ, как старший брат в семье братских народов, подтягивая собственный пояс, помогал младшим братьям в их экономическом и культурном росте. Наверное, в этой заботе о других был допущен некоторый перегиб.

Принципиальные достижения СССР заключались вовсе не в одном лишь быстром росте экономического и военного могущества страны. Гораздо более важным было то, что удалось доказать на практике, что можно построить общество без господства паразитического финансового капитала, общество, в котором ликвидирована эксплуатация человека человеком.

Советские люди обрели социальные гарантии, каких мир прежде не знал. Это — 7-часовой рабочий день, гарантированное право на труд, оплачиваемый отпуск, общедоступное и бесплатное образование вплоть до высшего, общедоступное и бесплатное здравоохранение, равенство в правах всех граждан, независимо от пола, расы, национальности, вероисповедания и пр. Различные социалистические партии на Западе, гордящиеся своими достижениями в части повышения жизненного стандарта трудящихся, достигнутого без революции, забывают, что капиталисты пошли навстречу их требованиям под влиянием страха, как бы пример СССР не оказался заразительным.

Огромным достижением стали уверенность советских людей в завтрашнем дне, отсутствие страха банкротства компании и потери работы в зависимости от изменений конъюнктуры на фондовом рынке, и этот социальный оптимизм сам стал мощным двигателем прогресса. Мировая история ещё не знала такого массового порыва миллионных масс «из низов» к знаниям и приобщения их к вершинам отечественной и мировой культуры в столь короткий срок.

А главным теоретическим достижением Сталина стала идея о возможности построения социализма в одной, отдельно взятой, стране. Одно время исследователи спорили, кто первым высказал эту мысль, истоки её искали в трудах Ленина, Бухарина… Но даже западные советологи вынуждены были признать, что приоритет здесь принадлежит Сталину.

Однако речь идёт не о споре по поводу того, кто первым сказал «Э!», — Добчинский или Бобчинский. Если Ленин или Бухарин и упоминали о такой возможности, то при этом неизменно добавляли, что после победы пролетарской революции на Западе Россия снова окажется отсталой страной. Троцкий тоже допускал возможность построения социализма в Советской России, но лишь при условии превращения её в базу для мировой революции. Иными словами, все те, кто продолжал уповать на мировую революцию как на главное условие построения социализма в СССР, ориентировались на то, что наша страна была и останется сырьевым придатком Запада. Сталин ещё до революции побывал в Европе, жил в Кракове, Вене, Лондоне, Берлине, Стокгольме, он видел пролетариев западных стран, и у него были основания сомневаться в их готовности подняться на социалистическую революцию. Во всяком случае, Сталин был первым и единственным из тогдашних теоретиков партии, который утверждал, что в СССР можно построить социализм без помощи извне, что наша страна стала авангардом революционного и освободительного движения в мире, и что советский опыт социалистического строительства – это высшее достижение мирового социализма, пригодное для всех стран и народов. Вооружённая этой вдохновляющей идеей, партия большевиков могла поднять народ на великие свершения. А когда СССР, подвергшийся нападению гитлеровской Германии, не только отразил эту агрессию, но и добил нацистского зверя в его собственной берлоге, Сталин стал для большинства советских людей прямо-таки живым Богом.

Сталин совершил почти невозможное, подняв «лапотную» Россию до уровня мировой державы и превратил её в несокрушимый бастион социализма, о который разбивались все атаки наших бесчисленных противников.

Советский проект и советский общественный строй

 

К середине 30-х годов в СССР было создано общество, какого мир ещё не знал, но и советские люди не осознавали его сущности. Даже в начале 80-х годов они с удивлением воспринимали тезис, впервые высказанный генсеком Ю.В.Андроповым: «мы не знаем общества, в котором живём». Эти слова остаются справедливыми до сих пор, хотя советского общества давно уже нет. То, что мы и до сих пор не понимаем ни ушедшего в прошлое советского общества, ни, тем более, общества, в котором живём сегодня, наиболее обстоятельно показал профессор С.Г.Кара-Мурза в двухтомном труде «Советская цивилизация» и в популярной книге «Покушение на Россию», выводами которых я здесь частично воспользуюсь, несмотря на несогласие с автором по важнейшим исходным положениям.

Во вступлении к своей книге Сергей Георгиевич справедливо утверждает: «Понять советский строй – это выиграть целую кампанию войны с теми, кто стремился и стремится нас ослепить. Недаром антисоветизм – одна из главных сегодня идеологических программ. Возможно, главная, причём во всём мире. На её подпитку в России брошены силы всех окрасок. Именно потому, что, поняв советский строй, люди очень быстро нащупают контуры нового проекта – и пробьют к нему туннель. Тогда опять пиши пропало (для антисоветчиков. – М.А.) .

Нынешнее состояние России – лишь эпизод нашей Смуты, совмещённой с непрерывной горяче-холодной войной «золотого миллиарда» за питательные соки Земли. В этой войне советский проект был для всей фашиствующей мировой расы как кость в горле. Уже в первой своей, ранней реализации в виде ссср, в ходе трудных проб и ошибок он показал, что жизнь общества без разделения на избранных и отверженных возможна. Возможно и человечество, устроенное как семья, «симфония» народов – а не мировой апартеид, вариант неоязыческого рабовладения.

Поражение советского проекта на территории СССР – тяжёлый удар по этим надеждам».

Итак, нужно различать советский проект и советский строй.

Проект – это тот идеал, к которому стремились в СССР, а строй – то, что успели выполнить из всего проекта.

Проект – это коммунистическое общество, о котором было известно немногое. Девиз его – «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Это общество, в котором государство отомрёт, нет частной собственности, не будет нужды в деньгах, а свободное развитие каждого является условие свободного развития всех. В таком обществе будут преодолены не только противоположность, но и существенные различия между городом и деревней, умственным и физическим трудом. Это – прыжок из царства необходимости в царство свободы, конец предыстории человечества и начало его подлинной истории.

Вот, пожалуй, и всё, что было известно о советском проекте. Но советским людям, занятым повседневным трудом по приближению обрисованного идеала, казалось, этого знания было вполне достаточно, потому что коммунизм просто представлялся обществом всеобщего счастья. О том, что счастье – категория индивидуального сознания и не может быть чертой, присущей целому обществу, и что оно не может ощущаться на протяжении всей жизни, как-то не принято было задумываться.

Зато советский строй – явление вполне ощутимое, практически воплощённое.

С.Г.Кара-Мурза различает два типа обществ: общество-семья и общество рынок.

В обществе-семье каждый человек уже по факту своего рождения является членом этого общества и потому имеет право на тот минимум жизненных благ, который полагается и всем остальным. Это – общество, где человек человеку – брат, что вытекает также и из религиозных представлений: Христос пошёл на крест ради всех людей. Люди братья потому, что они имеют одного для всех Отца нашего Небесного. Человек такого общества органически связан и с миром, космосом, и с другими людьми. Производство в таком обществе ведётся ради удовлетворения потребностей его членов. Главное средство производства – земля – находится в общественной собственности. Такое общество самодостаточно и в завоеваниях не нуждается.

В обществе же, в основе которого лежит рынок, человек, явившийся в этот мир без приглашения, не может рассчитывать на жизненные блага, если он не востребован рынком. Здесь всё продаётся и покупается. Востребован ты рынком – живи, насколько позволяют твои доходы, не востребован – не взыщи. Здесь человек – атом, «человек человеку – волк», и связывает людей в гражданское общество только интерес. Учение Христа в таком обществе истолковано в духе Кальвина: Христос умер на кресте не ради всех, а ради избранных, остальные – отверженные, которые пойдут в геенну огненную. А признаком избранности в большинстве протестантских вероисповеданий служит успех в делах, прежде всего в денежных. Богатство – это признак Божьего благоволения, «честная прибыль угодна Богу». Производство в таком обществе ведётся ради извлечения прибыли. Рыночная цивилизация агрессивна, основана на расизме (полноценными считаются только те люди, которые живут в условиях рынка, этого высшего достижения цивилизации), нацелена на захваты, потому что не может существовать без притока ресурсов извне, из колоний.

В действительности деление обществ на эти два типа не вполне корректно, но я это здесь не буду обсуждать. Важно другое: даже приведённой краткой характеристики двух типов общества ясно, что они должны в экономическом отношении развиваться по разным законам. Когда крупнейшие авторитеты экономической науки утверждают, что в экономике, как и в физике, есть лишь общие законы, не зависящие от того, хозяйство какой страны рассматривается, они впадают в грубую ошибку, порождённую тем же евроцентризмом .

С.Г.Кара-Мурза убеждён, что советское общество представляло собой общество-семью. Таким же обществом-семьёй была русская крестьянская община, из которой и выросло, после серьёзных трансформаций, советское общество.

Здесь кроется его главная ошибка. Семейные отношения, вообще частная жизнь никогда не были для русского человека главной ценностью. Россия почти все 800 лет своей истории жила на положении военного лагеря, русский человек – прежде всего служилый человек, государственник. Общинные традиции, братские отношения тоже присутствуют в его характере, но это – маргинальные черты, нечто отживающее. У нас даже на субботник во дворе своего дома жителей калачом не заманишь, соседи по этажу,  годами живущие рядом, подчас не знают друг друга.

Тут мне придётся сделать небольшое отступление, чтобы показать основные черты русского национального миропонимания и менталитета.

 

Несколько слов о русском человеке

 

Русских отличает от европейцев (равно как и от большинства других народов) не какой-то таинственный «коллективизм», а отношение к собственности; русский крестьянин фактически не владел землёй на правах частного собственника, а обладал правом аренды земли у своей общины. Кроме того, мы иначе, чем на Западе, понимали предназначение человека. Если на Западе акцент делается на «талант», то в России — на «призвание».

«Талант» — это возможности человека; «призвание» — это его обязанность в этой жизни. На Западе принято всё мерить правами («права человека»), а у русских — обязанностями. Отсюда вытекает и разное понимание свободы у тех и других. В западном понимании человек свободен, когда он свободен, не стеснён в своих законных действиях. В русском — когда он свободен реализовывать своё призвание. Если у русского человека абстрактная свобода выбора есть, а нет самой малости — возможности реализовать своё предназначение, то это в его понимании не свобода, а каторга. И наоборот, заставьте нашего человека ходить на любимую работу в цепях и под конвоем — он всё равно будет счастлив. Наши выдающиеся конструкторы ракет и самолётов, люди, ставшие впоследствии гордостью страны (такие как С.Королёв, Б.Стечкин и многие другие), но в 30-е годы невинно репрессированные и попавшие в «шаражки», то есть в конструкторские бюро с тюремным режимом, и там проявляли чудеса изобретательности, находили гениальные решения в, казалось бы, невыносимых, не подходящих для творчества, условиях. По русскому пониманию, человек свободен, когда он счастлив. А счастье — это не только «когда тебя понимают», но и когда ты видишь, как сбываются твои мечты, как расцветает страна, — особенно, если самому удалось приложить к этому руку. Вот почему во второй половине 30-х годов была популярна песня «Широка страна моя родная…», в которой были такие слова: «где так вольно дышит человек!». В обществе того времени не было того, что сейчас называют «политическими свободами»: нельзя было говорить и писать всё, что вздумается, критиковать политику власти, но это не смущало наших соотечественников. Просто люди видели, как сбываются их мечты о стране, выбивающейся в люди, о жизни, которая каждый день меняется в лучшую сторону на их глазах. Они были счастливы — и потому свободны!

Именно отсутствие частной собственности на землю породило всё мировоззрение русского народа, космизм его мировидения. В то время как взор европейца упирался в границы его земельных владений, взор русского от пределов его общины («мира») переходил прямо к миру Божьему, мирозданию. Отсюда — и высочайшая духовность русской литературы, и космизм как стержневое направление русской философской мысли.

Русских как фактический народ без собственности отличает не «коллективизм», амобильность (которую при поверхностном взгляде можно принять за некое коллективное начало): русского легче поднять на какое-то общественно значимое дело, как бы лично его и не касающееся, тогда как у прочих народов грузом висит на ногах собственность.

Если провести аналогию с физикой, то определение «атомарный» больше подходит как раз к общественному состоянию в России, а для Запада подходило бы определение «молекулярный». Лёгкая атомарность у нас и тяжёлая неповоротливость громоздких молекул у них. Можно даже сказать, что русское общество «газообразно»; «газообразность» — одно из его традиционных «агрегатных состояний».

Но на одной такой «атомарности» можно построить культуру подсечного земледелия, а не великое государство. Русские смогли создать великую и самостоятельную цивилизацию, потому что им ещё был присущ государственный инстинкт,  то есть открытость государственному импульсу (по научному — этатизм). И это наше качество приняли исследователи за мифический «коллективизм», якобы противостоящий «западному индивидуализму». Когда возникает сильный общегосударственный импульс, «газ» превращается в… кристалл. А на Западе общество остаётся «молекулярным», там человека просто трудно вытянуть за пределы его личных интересов в пользу абстрактных общенациональных и тем более интернациональных, хотя он гораздо легче кооперируется с другими для защиты конкретного общего дела, задевающего этот частный интерес. Нас отличает также лёгкое отношение к собственности и как следствие — отсутствие привычки охранять частную жизнь, свою и чужую. Если продолжить аналогию с миром физических явлений, можно отметить, что среди аморфных веществ числятся не только газы, но и, допустим, сажа, образующаяся при неполном сгорании углеводородов. Сажу можно, воздействуя высокими температурами и давлениями, превратить в… алмаз! А алмаз может попросту сгореть, оставив после себя… сажу.

Аморфная «сажа» и кристаллический «алмаз» — это как бы два основных состояния русского народа. Сгорел алмаз — получилась сажа, пачкающая всё вокруг. «Русская мафия», коррупция, хаос в экономике — вот впечатления от «общества-сажи». Трудно увидеть что-то общее у этих русских с теми, кто создал великое государство и великую культуру. Но ведь Великую Россию построили не инопланетяне и не «варяги» (как утверждала популярная в своё время «норманнская теория» о происхождении российской государственности от скандинавов)! И пока страна не зовёт к подвигу, «частицы сажи» не могут объединяться, вести себя «по-цивилизованному», а «сажа» остаётся аморфной.

Но вот наступает какой-то таинственный момент — звучит труба, государственный зов, мобилизующий нацию на борьбу и подвиг. И чудо — аморфные частицы начинают вроде сами по себе выстраиваться… среда нагревается… пробегает искра — и вместо невзрачной кучки «сажи» взору открывается сверкающий гранями «алмаз»! Но когда встаёт такая государственная задача, тогда, действительно, возникает «общее дело» и, как говорил Гоголь, «вся Россия – один человек!» Тут уже возникают и коллективизм, и общинность, даже больше того — братство.

Это государственническое мироощущение, на которое первыми обратили внимание теоретики евразийства, отличает русских от других славян. Русские, оставаясь славянами по языку и земледельцами по основному занятию, стали нацией первопроходцев, которые в кратчайший исторический срок прошли от Великого Устюга до берегов Тихого океана, как бы «духовными кочевниками» («народом-всадником», как писал евразиец П.Н.Савицкий). Поэтому создатели русской государственности — московские цари — были преемниками не великих князей киевских (Киевская Русь была типичным европейским феодальным государством), а золотоордынских ханов.

Однако то, что русским присущ государственнический инстинкт, не означает их полного слияния с государством. Напротив, как отмечает К. Касьянова, автор книги «О русском национальном характере» (М., 1994), «государство изначально противостоит русскому человеку как нечто враждебное, и на него, как на врага, не распространяются моральные запреты: его можно обманывать, у него можно красть (Помните? «Тащи с завода каждый гвоздь — ты здесь хозяин, а не гость». — М.А.); обещания, данные государству, можно не выполнять», тем более, что всё время правления Романовых государство у нас было устроено по западноевропейскому образцу, и в нынешней постсоветской России установилось такое же. И евразийцы считали, что сфера государства — это сфера силы и принуждения, где менее всего уместно сентиментальное прекраснодушие, способное лишь породить анархию. Поэтому выдвинутый из недр народа правящий слой русских при выполнении властных функций неизбежно должен противопоставить себя народным массам, которые склонны к стихийным и разрушительным действиям. Русский человек не может продуктивно работать в условиях европейской демократии, ему необходима известная суровость общественной атмосферы. «Строг, но справедлив» — вот характеристика идеального правителя на Руси.

Критики Сталина видят жестокость установленной им системы в суровости законов, по которым людей сажали в тюрьму «за колоски», за опоздания на работу, военнопленных объявляли предателями, а сотрудничавших с врагом вешали. Но если государство – сакральное понятие, то государственная (общенародная) собственность – тоже святыня. Винить власть нужно не за то, что она строго карала людей за расхищение государственной собственности, а за то, что не обеспечивала им достаточный  жизненный уровень, чтобы они не срывали колоски с ржаного поля. И если Великая Отечественная война – священная война, то суровое наказание воину, не исполнившему свой священный долг, справедливо (другое дело, что власть опять-таки не должна была оставлять его в таких условиях, когда исполнение им долга оказывалось невозможным), и публичное повешение пособников врага – закономерный акт.

Русское государство идеократическое, по природе тоталитарное, в котором каждый гражданин чувствует свою причастность к судьбам страны. Такой русский и есть «соборная личность». И как всякому человеку с имперским сознанием, русскому присуще мессианское понимание своего предназначения. Но русское мессианство в корне отлично от европейского. Если европеец воспринимает как норму только своё миропонимание и всякое иное считает признаком дикости, подлежащей перевоспитанию или истреблению, то русские очень терпимы к своеобразию разных национальных культур. Зато русская непримиримость в идейных вопросах вызывает неприятие у европейцев, считающих «искусство компромисса» главным искусством жизни (отсюда и их помешательство на «правах человека» и правах меньшинств, в особенности сексуальных, которые там могут вскоре стать большинством).

Все попытки «оживить» русскую жизнь без её «огосударствления», как показала история, тщетны, и индивидуализм у нас не привьётся. Развивать же в русских коллективизм тоже не имеет смысла — повторяю, даже на субботник в своем дворе жильцов приходится чуть ли не выгонять. И только если начать срочное восстановление всеобъемлющей государственной машины, можно вытащить наше общество на высокий энергетический уровень, возродить его «пассионарность». Не вертикаль власти, замыкающаяся в чиновничьем кругу, а государственная машина, опирающаяся на народ, нужна сегодня России.

Вот иллюстрация этой мысли. В 1972 году под Москвой загорелись торфяники. А у Гражданской обороны СССР не было своих собственных кадров, только техника и штабы — предполагалось, что людскими ресурсами её при необходимости обеспечат трудовые коллективы. И вот с началом пожаров трудовые коллективы выделили работников для их тушения — алкоголиков, тунеядцев, хулиганов… Целый день командующий Гражданской обороной бегал по окрестностям, закрывая точки продажи спиртного, а дело не двигалось.

От отчаяния решились на крайнюю меру — постановили людей мобилизовать. Их зачислили на довольствие, выдали им форму, напомнили о присяге. И свершилось чудо: казалось бы никчёмные, потерянные для общества люди пошли в огонь! И сделала это не угроза кары, как можно предположить; просто люди зримо ощутили причастность к чему-то великому, национальному, государственному. И произошло преображение.

Вот так же и ныне может преобразиться наш народ, который уже не раз в истории доказывал свою способность подниматься на высоты героизма и подвижничества после, казалось бы, окончательных падений. Но для этого нужна власть, понимающая свой народ и способная поставить перед ним великую цель, которую он воспринял бы как свою. Не пойдут наши люди на подвиг ни ради увеличения барышей олигархов, ни ради демократии, прав человека или каких-нибудь других ценностей, чуждых русскому миропониманию. Только восстановление чувства причастности каждого нашего соотечественника к делам и судьбам государства способно вывести Россию из того исторического тупика, в котором она оказалась.

На первый взгляд, перед Россией стоят те же демографические проблемы, что и перед странами Запада. И у нас, и у них жители городов не желают работать на непрестижных работах, и потому на эти виды труда приходится приглашать «гастарбайтеров». У нас нанимаются на работу водителями городского транспорта украинцы и белорусы, а урожай в сёлах часто убирают турки, китайцы, корейцы, вьетнамцы; в Западной Европе широко используют труд арабов и турок, в США – латиноамериканцев. Однако при всей схожести таких процессов у нас и на Западе между ними по существу есть большая разница. Немец не хочет работать мусорщиком, потому что это грязно и не престижно, он спокойно смотрит на то, как убирает грязь араб, а сам сидит в баре и потягивает пиво, хотя дело в конце концов может кончиться тем, что в Германии арабов окажется больше, чем немцев, со всеми вытекающими  из этого последствиями. В России крестьянин плохо работает или вовсе не работает потому, что это дело не государственное. Но если бы, например, свинарь получил звание «агента государственной продовольственной безопасности», можно определённо утверждать, что он совсем иначе относился бы к своему труду. Вот и выходит, что идеология (если она отвечает духу народа) первична, а государственное строительство вторично. Понимание властью своего народа становится сегодня условием выживания и народа, и страны, да и самой власти.

Закончить это небольшое отступление хотелось бы словами основоположника евразийства Н.С.Трубецкого (прошу извинения за длинную цитату):

«Долг всякого нероманогерманского народа состоит в том, чтобы, во-первых, преодолеть всякий собственный эгоцентризм, а во-вторых, оградить себя от обмана «общечеловеческой цивилизации», от стремления во что бы то ни стало быть «настоящим европейцем». Этот долг можно формулировать двумя афоризмами: «познай самого себя» и «будь самим собой».

Борьба с собственным эгоцентризмом возможна лишь при самопознании. Истинное самопознание укажет человеку ( или народу) его настоящее место в мире, покажет ему, что он — не центр вселенной, не пуп земли. Но это же самопознание приведёт его и к постижению природы людей (или народов) вообще, к выяснению того, что не только сам познающий себя субъект, но и ни один другой из ему подобных не есть центр или вершина. От постижения своей собственной природы человек или народ путём углубления самопознания приходит к сознанию равноценности всех людей и народов. А выводом из этих постижений является утверждение своей самобытности, стремление быть самим собой… И только в этом установлении гармонии и целостности личности… и состоит высшее на земле счастье. Вместе с тем в этом состоит и суть нравственности… и высшая достижимая для данного человека духовная красота… и высшая доступная человеку мудрость, как практическая, житейская, так и теоретическая… Наконец, только достигнув самобытности, человек (и народ) может быть уверен в том, что действительно осуществляет своё назначение на Земле, что действительно является тем, чем и для  чего был создан… Истинный национализм, всецело основанный на самопознании и требующий во имя самопознания перестройки русской культуры, до сих пор был в России уделом лишь единичных личностей… Как общественное течение, он ещё не существовал. В будущем его предстоит создать».

По прошествии 80 с лишним лет можно лишь отметить, что задача эта так и осталась нерешённой, и к её осмыслению мы сегодня только ещё приступаем.

Вот каким сложным оказывается советское общество, и сравнение его с семьёй, как и выведение его из прежней крестьянской общины, просто оскорбительны для русского человека. Советское общество должно было быть (и в лучший период своей истории действительно было) самым передовым в мире, оно стояло несравненно выше всех обществ-семей и обществ-рынков. Передовой советский человек всегда стремился преодолеть ограниченность и семейной, и крестьянской жизни и стать государственником.

 

Советская хозяйственная и финансовая система

 

Сталину не пришлось ломать голову над тем, какое из двух обществ (По Кара-Мурзе, семьи или рынка) строить в СССР. Ему было ясно: рыночному, товарному обществу у нас не бывать. Ещё в своих юношеских работах он писал, что главная цель будущего производства – непосредственное удовлетворение потребностей общества, а не производство товаров для продажи ради увеличения прибыли капиталистов. Здесь не будет места для товарного производства, борьбы за прибыли, не будет ни конкуренции, ни кризисов, ни безработицы. Здесь будет царить свободный и товарищеский труд. И когда настала пора превратит эти юношеские прозрения в действительность, Сталину это в большой мере удалось.

Созданная под руководством Сталина советская хозяйственная система была совершенно не похожей на западную. Ещё Аристотель различал два типа хозяйственных систем –экономику, целью которой было удовлетворение потребностей, и хрематистику, нацеленную на получение прибыли. Хотя наука о капиталистическом хозяйстве получила название политической экономии, в действительности в странах Запада воцарилась самая настоящая хрематистика – производство ради максимальной прибыли.

В России с её суровыми природно-климатическими условиями прибавочный продукт всегда был скудным, на первом плане стояла задача выживания, а не получение максимума прибыли. А СССР, в дополнение к этому, ещё постоянно находился в положении осаждённой крепости или военного лагеря. Необходимость быстрой индустриализации и перевооружения армии обусловила возникновение у нас мобилизационной экономики. И работа оборонного комплекса, куда шли самые большие и лучшие ресурсы, не могла строиться, исходя из стремления получить прибыль.

Советская хозяйственная система  мыслилась как единый народнохозяйственный организм. Собственность на средства производства была общественной – либо государственной, общенародной, либо колхозно-кооперативной. Существовала и личная собственность, причём жилища, формально принадлежавшие государству, на деле находились в пользовании граждан, плата за них была скорее символической. Советские люди, считавшие это естественным положением вещей, и не задумывались над тем, что каждая семья фактически владела жилищем, которое на Западе пришлось бы приобретать за десятки тысяч долларов. Это был один из видов дивиденда, который (как и бесплатное образование и здравоохранение) каждый советский гражданин получал на принадлежащую ему долю общенародной собственности.

Общественное производство велось по единому государственному плану. Предприятия не продавали своей продукции на свободном рынке, а поставляли её в соответствии с планом, но при этом сохранялись денежные расчёты. Однако это были особые деньги – безналичные, их движение отражалось лишь в виде записей на банковских счетах предприятий. Настоящие, наличные деньги выдавались трудящимся в виде заработной платы, пенсий, стипендий и пособий и обращались на рынке потребительских товаров.

Количество наличных денег строго регулировалось в соответствии с массой потребительских товаров и услуг. Это позволяло поддерживать низкие цены и не допускать инфляции. Более того, цены, особенно в послевоенные годы, систематически снижались. При этом действовал такой механизм: отпускные цены предприятия-изготовителя продукции устанавливались в начале года на ранее достигнутом уровне, давалось и задание по снижению себестоимости продукции. Предприятие и его работники поощрялись за сверхплановое снижение себестоимости. К концу года удавалось себестоимость снизить, а это позволяло снизить и цену. На начало нового года устанавливалась новая, сниженная отпускная цена, и процесс повторялся на новом витке. А снижение отпускных цен предприятий позволяло снижать и розничные цены на товары народного потребления.

В такой «двухконтурной» финансовой системе наличные и безналичные деньги не смешивались, безналичные деньги нельзя было обратить в наличные, отступление от этого принципа сразу же разрушило бы всю экономику.

Регулировал денежное обращение Государственный банк с отделениями на местах, однако он, по сути, не выполнял тех функций, какие являются главными для банков в капиталистических странах. Он не выбирал выгодных клиентов, не менял процентных ставок в зависимости от изменений экономической конъюнктуры и пр. Кредиты он предоставлял по плану – тем предприятиям, какие были включены в план, и в размере, соответствующем плановому объему производства. Хотя по кредитам взимались проценты, однако это был скорее лишь инструмент контроля за своевременностью возврата средств, а не источник доходов банка. Деньги в СССР не были товаром, ссудный процент – этот устой капиталистического производства – был ликвидирован. Безналичные деньги были скорее счётными единицами, чем всеобщим эквивалентом товаров, а Государственный банк превращался в единый счётно-учётно-расчётный центр.

Отличной от западной установилась в СССР и система цен. В капиталистических странах цены на товары первой необходимости обычно устанавливаются относительно высокими, а на товары длительного пользования – относительно дешёвыми (вот почему советских туристов удивляла за рубежом дешевизна автомобилей и видеомагнитофонов). Это было обусловлено политикой, проводимой в интересах состоятельных слоёв населения. У бедных почти все их доходы уходили на приобретение дорогих предметов первой необходимости, и потому эти слои населения не имели возможности выбиться из бедности. В СССР, наоборот, цены на хлеб, молоко и другие товары первой необходимости были низкими, почти на уровне себестоимости (а порой и ниже её – тогда государство выделяло предприятиям-производителям дотации), а на товары длительного пользования – довольно высокими. Это приводило к тому, что бедность в стране с каждым годом уменьшалась, богатство не могло стать кричащим, и общество постепенно становилось обществом среднего класса.

Поскольку системы цен в СССР и в странах Запада были принципиально различны, советское хозяйство могло нормально функционировать лишь в условиях изоляции его от внешнего рынка. Внешняя торговля была монополией государства, предприятия самостоятельно выходить на мировой рынок не могли. Рубль  был принципиально неконвертируемым и на валюты других стран не обменивался.

Вопреки тому, что утверждают ныне  либеральные реформаторы, производство в СССР было весьма эффективным, если под эффективностью понимать не прибыльность, а соотношение затрат и результата. Даже в сельском хозяйстве, которое традиционно считалось самым отсталым звеном советской экономики, при количестве тракторов на 1000 гектаров пашни в 10 раз меньшем, чем у фермеров Запада, себестоимость тонны зерна была в 3 – 4 раза ниже.

В советской экономике по-иному, чем на Западе, понимали не только эффективность, но и рентабельность. Оппоненты Сталина доказывали, что проводить индустриализацию, начиная с создания тяжёлой промышленности, нерентабельно, и подтверждали эти свои утверждения расчётами сроков окупаемости, прибыльности и т.п. Но Сталин отвечал: на рентабельность нельзя смотреть торгашески, с точки зрения данной минуты, а надо рассматривать её в перспективе многих лет, исходя из высших целей развития государства. В условиях мобилизационной экономики важна не узкоэкономическая эффективность, — нужно думать прежде всего о выживании страны.

Производство обеспечивало  СССР своей, «домотканной» продукцией, которая часто по качеству, а ещё чаще по внешнему виду и упаковке уступала импортной, изредка попадавшей в нашу страну. Это происходило не только из-за недостатка вкуса отсталости технологии или отсутствия стимулов у её изготовителей, но и потому, что лучшие ресурсы страна направляла на развитие тяжёлой промышленности и укрепление обороны.

Учёные установили, что жизнь на Земле стала возможной только при уникальном сочетании различных параметров – температуры, влажности, расстояния планеты от Солнца и пр. Так и советская система хозяйства могла существовать лишь при соблюдении тех условий, которые были положены в её основу. И главные черты советского проекта были, очевидно, поняты правильно. Поэтому до конца жизни Сталина советская хозяйственная система в целом работала удовлетворительно. Но при открытии её мировому рынку она немедленно развалилась бы. А значит, это была система «позиционной обороны», но не наступления, и она не могла стать притягательным примером для населения развитых стран Запада.

 

Барьер, который не удалось преодолеть

 

Несмотря на выдающиеся достижения в теории и практике социалистического строительства, партия и страна уже к середине 30-х годов оказались в идеологическом и теоретическом тупике, а в дальнейшем это привело к прогрессирующему загниванию советского общества, особенно правящей элиты.

Хотя в действительности строительство социализма шло в СССР путём «социалистического прагматизма», часто методом проб и ошибок, формально партия руководствовалась теорией марксизма-ленинизма. Но марксизм появился на Западе, став обобщением опыта развития капитализма в Англии первой половины ХIХ века. Ленин дополнил построения Маркса, исследовав черты новой эпохи в развитии капитализма – эпохи империализма, но и он строил свой анализ на основе западного опыта. В частности, и при исследованиях народного хозяйства принималась во внимание лишь одна его форма – рыночная экономика, и потому в основу его анализа бралась специфическая наука – политическая экономия. При этом домашнее хозяйство вообще не рассматривалось как часть народного хозяйства (а это – огромная его часть), а к сфере производства средств производства, где рыночные отношения существовали лишь формально, категории политической экономии привязывались искусственно.

Хотя и Маркс, и Энгельс недвусмысленно заявляли, что политическая экономия – это наука только о товарном, капиталистическом производстве, почти все российские марксисты в силу присущего им евроцентризма и не мыслили, что для анализа народного хозяйства нужна совсем иная экономическая теория. Лишь Бухарин в ранних своих работах категорически отвергал возможность товарного производства, рыночных отношений и закона стоимости при социализме, а значит, и существования «политической экономии социализма», но, кажется, Ленин убедил его не настаивать на таком понимании экономической теории. Но и Бухарин не задумывался над специфически российской моделью народного хозяйства.

Сталин, как уже говорилось, с юности отвергал возможность товарного производства при социализме и очень настороженно относился к проектам создания политической экономии социализма. Но экономическая теория была нужна стране. А новую теорию можно было создать, лишь осознав, что Россия – иная цивилизация, чем капиталистический Запад, её не знал Маркс, который только начал исследование азиатского способа производства. Он к концу жизни всерьёз занялся изучение российской действительности и, составляя варианты ответа на письмо Веры Засулич, пришёл, в частности,  к выводу, что русская крестьянская община при определённых условиях может стать исходным пунктом движения к социализму.

Эти мысли Маркса вряд ли могли помочь Сталину. Той общины, о которой писал основоположник научного коммунизма, в СССР уже не существовало, а колхозы и совхозы в схему Маркса явно не вписывались. Сталин знал, что товарное производство, развиваясь, неизбежно порождает капитализм.

С одной стороны, в советском хозяйстве товарного производства не должно быть, а с другой – в нём есть деньги и денежное обращение. Как же примирить эти два явления?

Ещё сложнее было объяснить, в каком же обществе живут советские люди.

Марксистская теория которая рассматривала социализм как первую фазу коммунизма, как период перехода от капитализма к коммунизму. Но вот в 1936 году Сталин провозгласил, что социализм в СССР в основном построен. Я уж не говорю о том, с каким недоумением был встречен этот тезис теми коммунистами и беспартийными, кто знал, сколь неустроенной ещё остаётся жизнь на громадных пространствах страны, хоть немного отдалённых от столицы. Действительно, трудно совместить представление о социализме с деревенскими избами, освещаемыми по вечерам лучиной, с тараканами в них и бездорожьем. Главный парадокс заключался в том, что период перехода от капитализма к коммунизму закончился, а коммунизм не только не наступил, но даже и не показался на горизонте. В 1939 году на ХVIIIсъезде партии Сталин объявил, что в СССР начато строительство коммунистического общества, но в последующие годы реального движения к коммунизму не наблюдалось. Страна вступила в полосу неопределённости, напоминавшую день «мартобря» из «Записок сумасшедшего» Гоголя. И капитализма нет – он давно свергнут,  и социализма нет – период перехода к коммунизму давно закончился, и коммунизма нет – он ещё не наступил и неизвестно когда наступит.

Далее, по теории марксизма-ленинизма на весь период строительства коммунизма должна существовать диктатура пролетариата. Но Сталин разъяснил, что пролетариат – это класс рабочих, лишённый средств производства и эксплуатируемый капиталистами. В СССР рабочий класс уже давно перестал быть таким угнетённым пролетариатом. И колхозное крестьянство уже перестало быть последним буржуазным классом: кулачество было ликвидировано, в рамках колхоза потеряло смысл и деление крестьян на бедняков и середняков. Новая интеллигенция, в основном представлявшая собой выходцев из рабочих и крестьян, казалось, активно включилась в социалистическое строительство. Кто же в этом новом обществе диктатор, ведущий класс, и кого он ведёт?

Наконец, с упразднением частной собственности все средства производства перешли в собственность народа. Но как может народ чувствовать её своею, если на деле ею от его имени распоряжается прослойка ответственных товарищей, именуемая номенклатурой? И хотя Сталин с ненавистью говорил о «проклятой элите», эта элита существовала, и он вынужден был идти на уступки ей во всё больших масштабах. Мощь страны росла, росли и привилегии номенклатуры, а жизненный уровень рядовых тружеников повышался гораздо медленнее.

В 30-е годы советские люди в массе своей ещё плохо питались, испытывали нужду в добротной одежде и обуви, в городах ощущался острейший жилищный кризис (я рос в Москве в семейном рабочем общежитии, в нашей комнате площадью 17 квадратных метров проживали 11 человек). В конце 30-х годов, в предвидении войны, стране нужно было создать стратегические запасы продовольствия, снабжение почти всех городов было сильно урезано, люди часами стояли в очередях за хлебом, и иногда им хлеба не доставалось (недавно была издана книга писем трудящихся руководителям партии и государства с жалобами на эти перебои). После войны во многих регионах страны был голод и случаи голодной смерти. Моя мать в 1947 году кормила семью супом из лебеды, в который подмешивала немного муки (несмотря на это, СССР отправлял эшелоны с продовольствием в Чехословакию и в другие «братские» страны). И у людей возникало ощущение, что на место уничтоженной эксплуатации человека человеком приходит эксплуатация человека государством, от чего в самом большом выигрыше остаётся номенклатура. Только с конца 40-х — начала 50-х годов рядовые советские люди могли хотя бы есть досыта.

Конечно, в действительности общенародная собственность, как уже отмечалось, приносила неплохой дивиденд каждому гражданину в виде бесплатного образования и здравоохранения, низких цен на важнейшие продукты питания, почти символической квартирной платы и пр., но всё это осознавалось потом, особенно когда мы всего этого лишились. А в то время разговоры о том, что номенклатура превращается в прослойку новых эксплуататоров, велись почти открыто, во всяком случае, в рабочей среде, среди которой я рос. Не удивительно, что трудовой энтузиазм, присущий годам индустриализации (и вновь поднявшийся в годы войны – уже когда возникла угроза гибели страны), сменялся растущим «пофигизмом».

Но и номенклатура не была единым образованием. Она состояла из различных групп с очень разными интересами, боровшихся между собой за власть, влияние и материальные блага. Партийная элита претендовала на монопольное право определять политический курс страны. Руководителей советских органов и высшие хозяйственные кадры возмущало то, что указание им даёт партийная элита, за последствия своего руководства не отвечающая, — за все недостатки и упущения спрос с советов и с хозяйственников. Военная элита неизменно требовала увеличения ассигнований на армию и флот. Верхушка творческой интеллигенции, особенно после войны, когда учёные внесли весомый вклад в создание ракетно-ядерного оружия, фрондировала,  за глаза высмеивала неумных и малообразованных руководителей партии и государства, требовала расширения возможностей контактов с зарубежными  коллегами и, конечно, всё больших своих привилегий…

Но и государственная собственность на средства производства, находившаяся в распоряжении хозяйственников, не была чем-то единым. Она была разделена между монополиями – министерствами и ведомствами, а внутри каждого из этих подразделений – между предприятиями и организациями.  Каждое ведомство зорко наблюдало, чтобы не были ущемлены его интересы, как правило, не совпадавшие с интересами смежных ведомств. В итоге проведение каких-либо решений, оптимальных с общегосударственной точки зрения, наталкивалось на сопротивление ведомств, что нередко вело к громадным излишним затратам.

Например, предприятия, добывавшие руду открытым способом, сваливали вскрышные породы в кучу, без сортировки на песок, глину, гравий и пр., поскольку такая операция вызывала бы дополнительные расходы данного ведомства. А строительные предприятия рядом открывали карьеры для добычи песка, глины, гравия, затрачивая большие средства. Подсчитано, что если бы вскрышные работы велись с сортировкой вскрыши (что потребовало бы копеечных затрат), добываемая руда доставалась бы стране бесплатно. Часто ведомства добивались экономии своих затрат, снижая качество продукции, что вызывало многократно большие дополнительные расходы у потребителей. «Рак ведомственности» всё больше разъедал советскую экономику. А сама экономика всё более превращалась в «производство ради производства», становилась всё более «затратной», эффективность производства снижалась.

Ведомственность, как и всякая монополия, тормозила научно-технический прогресс в стране. Но всё это оставалось вне поля зрения Сталина.

Руководствуясь марксистским положением о примате экономики, Сталин проглядел начало нового этапа научно-технической революции. Он по-прежнему мыслил категориями объёмов материального производства. Мне довелось услышать из первых уст рассказ о том, как у Сталина созревали представления о путях перехода от социализма к коммунизму.

Я много лет работал с бывшим министром путей сообщения Иваном Владимировичем Ковалёвым, который в начальный период войны был начальником Центрального управления военных сообщений Красной Армии и потому практически ежедневно, а иногда и по несколько раз в день встречался со Сталиным, главным образом по поводу организации воинских перевозок. Так как за всю войну Ковалёв ни разу Сталина не подвёл, а нередко и подсказывал ему правильные решения в области транспорта (которому Сталин придавал важнейшее значение), то вождь порой говорил со своим надёжным сотрудником и на общеполитические темы.

Летом 1945 года страна отмечала первый после войны профессиональный праздник транспортников – День железнодорожника. В зелёном театре парка культуры состоялось торжественное заседание, на котором Ковалёв выступил с докладом, где, в частности, поставил задачу – разработать трёхлетний план технического восстановления железнодорожного транспорта. Едва он кончил доклад и прошёл в комнату отдыха, чтобы выпить стакан чаю, как ему сообщили, что его срочно вызывает Сталин.

Ковалёв вошёл в кабинет вождя, и Сталин сразу же спросил его:

—   Почему вы поставили задачу разработки трёхлетнего плана восстановления транспорта? Разве у нас уже отменено планирование по пятилеткам? (Значит, Сталину уже доложили о б изюминке доклада Ковалёва. Информация о том, что делают и говорят его соратники, была у него поставлена превосходно.)

Ковалёв ответил:

—   -Нет, товарищ Сталин. Но разработка пятилетних планов – это дело директивных органов. А я говорил о плане технического восстановления железных дорог, исходя из технологических требований. Дело в том, что при восстановлении железных дорог в районах, освобождённых от немецких оккупантов, главным был фактор времени, — мы не могли задерживать наступление наших войск. Поэтому мы использовали подручные материалы. Путь укладывали не из цельных рельсов, а из рубок, шпалы под рельсы клали из сырого леса, без пропитки креозотом. И опоры под временные мосты тоже строили из сырого леса. А сырой лес быстро гниёт, через три года по такому пути нельзя будет ездить, мосты тоже будут обрушиваться. Поэтому нам нужно обновить верхнее строение пути не более чем за три года. Вот почему я говорил о трёхлетнем плане технического восстановления транспорта.

—   Сталин смягчился. Походив молча по кабинету, он спросил Ковалёва:

—   А как вы думаете, какой должна быть железнодорожная сеть СССР для того, чтобы мы могли сказать, что все предпосылки для перехода к коммунизму в транспортном отношении созданы? Не могло бы Министерство путей сообщения разработать хотя бы в первом приближении проект такой сети?

—   Ковалёв ответил:

—   Чтобы разработать такой проект, надо знать основные грузовые и пассажирские потоки в стране, размещение важнейших центров производства. Такие данные можно получить, лишь зная политические и экономические перспективы страны. А это – дело высшего руководства страны.

—   Сталин с этим согласился, но всё же попросил министра начать подготовку к этой громадной работе, пообещав, что в скором времени очередные задачи перед страной на достаточно длительную перспективу будут поставлены.

Об этих задачах развития СССР на будущее Сталин сказал в своей речи перед избирателями 9 февраля 1946 года. Он поставил целью значительное увеличение объёмов производства (выплавки чугуна  до 50 миллионов тонн, стали – до 60 миллионов тонн, добычи нефти  — до 60 миллионов тонн, угля – до 500 миллионов тонн), на что должно было уйти примерно 15 лет.

Замечу попутно, что и Ковалёв выполнил своё обещание и представил проект генеральной схемы развития железнодорожного транспорта СССР на 15 лет. Но после смерти Сталина этот план был предан забвению.

Задачи, поставленные Сталиным, были грандиозные, но они исходили из движения страны по инерции, из наращивания добычи и использования природных, материальных и человеческих ресурсов. Сталин оказался под гипнозом ленинского понимания того, что значит «превзойти главные капиталистические страны экономически» — перегнать их по показателям производства на душу населения. Задача понималась как количественная, а речь должна была идти о том, чтобы показать более высокий уровень качества жизни и высшие ценности. А в это время мир уже подходил к порогу новой эпохи, через десяток лет начнётся революция в области информации, передовые страны вступят в постиндустриальное общество, и эти дополнительные миллионы тонн чугуна и стали, на производство которых предполагалось направить все силы народа, теряли своё прежнее значение. Убеждение Сталина в том, что «будут домны – будет и социализм», не оправдывалось на практике. Доменных печей становилось всё больше, а социализма от этого в жизни людей не прибавлялось, и СССР начинал вновь отставать от наиболее развитой страны Запада — США.

Не всё было гладко и в межнациональных отношениях. Сталин беспощадно подавлял малейшие проявления сепаратизма, но в среде «младших братьев» всё же росло недовольство засильем «чужаков» в руководстве республик. Да и в РСФСР росло недовольство чрезмерной помощью национальным республикам за счёт коренных русских областей. Жестокая расправа с обвиняемыми по «ленинградскому делу» показывала, какой смертельной опасностью для единства страны Сталин считал малейшие проявления великорусского сепаратизма (как, впрочем, и всякого иного).

Изменился не в лучшую сторону и состав партии, настрой её рядовых членов. Стремясь обрести опору в борьбе с «ленинской партийной гвардией», Сталин сразу после смерти Ленина объявил «ленинский призыв» в РКП(б). С одной стороны, это упрочило его позиции, а с другой – повело к перерождению партии, потому что в партию, наряду с идейными борцами, массами пошёл обыватель, тем более, что с окончанием гражданской войны быть коммунистом стало безопасно, белые уже не могли коммуниста расстрелять. Обывателя же привлекали не идеи, а возможности стать поближе к власти и к связанными с этим материальным благам. В итоге теоретический уровень коммунистов ещё более понизился, господствующим стилем в ней стал прагматизм – самое презренное и бесперспективное мировоззрение, а в теоретической работе воцарился догматизм.

Все эти изменения требовали теоретического прорыва, осмысления новых реалий страны и мира. Но этого прорыва не произошло.

Пытаясь удержать бразды правления в обществе, в котором нарастали центробежные устремления, Сталин усиливал одну сторону демократического централизма – централизм, что вело к ущемлению другой важной стороны – демократизма. А та демократизация, которая нашла отражение в Сталинской Конституции 1936 года, всё больше выливалась в деидеологизацию и департизацию. Сталин не раз говорил, что членство в ВКП(б) – дело в значительной мере формальное, многие советские люди, и не будучи членами партии, считают себя в душе коммунистами. Появилось такое выражение – «беспартийный большевик», а как высшее выражение нерушимого единства народа преподносился «блок коммунистов и беспартийных». Но очевидно, что это принижение роли партии было лишь отражением теоретической беспомощности партийного руководства. Не имея современной теории, Сталин всё более откровенно возрождал многие традиции дореволюционной России, что никак не соответствовало задаче развития социализма. И это принижение роли партии, игравшей в советском обществе роль Церкви (или, если угодно, квазицеркви) тоже было продолжением курса империи Романовых, которые видели задачу Православной Церкви не в воспитании святых (чем Церковь должна заниматься по определению), а в державно-патриотическом воспитании русских людей. В этом смысле можно сказать, что политика Сталина становилась всё более реакционной.

Особенно ярко это проявилось, когда Сталин из руководителя первого в мире социалистического государства превратился в нового «собирателя русских земель», за что его так почитают современные «патриоты». Правда, многие его шаги при этом обусловливались соображениями безопасности страны и геополитической целесообразности и подчас даже были вынужденными, но сути дела это не меняет. Присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии можно оправдать тем, что это было воссоединением земель двух народов, входивших в состав СССР (хотя Западная Украина так и осталась чужеродным телом в Союзе). Но повторное завоевание трёх республик Прибалтики, всегда тяготевших к европейской цивилизации, стало миной, которая рано или поздно должна была взорваться.

Особенно большим промахом Сталина в геополитическом отношении стала его позиция на переговорах с Гитлером. Известно, что в 1939 году Гитлер предложил Сталину раздел мира на таких условиях: Германии – Европа и Средиземноморье, СССР – южное направление к Индийскому океану, Японии – Юго-Восточная Азия. А Сталин потребовал Финляндию  и Болгарию, выход к странам Ближнего Востока, а также проливы Босфор и Дарданеллы, хотя и неизвестно, зачем эти новые приобретения были бы нам нужны. Гитлер, для которого жизненно необходимы были поставщики нефти (пока – Румыния, а в перспективе – страны Ближнего Востока), отказался от такой сделки. Дело тут не в сговоре – можно было и не вступать в бой ради завоевания Ирана или Индии. Но если Сталин действительно хотел отодвинуть начало неизбежной войны с Германией, то его отказ от мира с ней ради приобретения балканских государств был колоссальной стратегической ошибкой. Сталина даже не насторожило то обстоятельство, что Гитлер не дал никакого ответа на его «встречный план».

Тут уместна такая историческая аналогия: 10 мая 1796 года великий князь Александр Павлович (будущий император Александр I) писал своему тогдашнему другу графу В.П.Кочубею: «В наших делах господствует неимоверный беспорядок, грабят со всех сторон; все части управляются дурно, порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя стремилась лишь к расширению своих пределов». Вот и в СССР в конце сталинского периода во внутреннем устройстве было много беспорядка, а вождь видел задачу в том, чтобы включить в пределы Союза или по крайней мере в зону его влияния как можно больше земель. В этом смысле Сталин действительно вёл себя как продолжатель курса империи Романовых, буквально помешанных на идее захвата проливов («А Константинополь будет всё-таки наш», — твердил и Достоевский). Не случайно наши «патриоты» именуют Сталина «Советским  (или «Красным») императором».

Сталин, вероятно, был знаком с учением евразийцев, на некоторых из них, а также на близкого к ним Устрялова, он иногда ссылался. Но, наверное, оно казалось ему неким чудачеством. Во всяком случае, ему было чуждо понимание того, что простое расширение территории государства отнюдь не всегда ведёт к его усилению, а нередко, напротив, служит причиной его распада. Это особенно часто происходит, когда в государство входят народы и земли, относящиеся к разным цивилизациям. Польша, Чехословакия, Венгрия, Финляндия, Румыния и Болгария всегда равнялись на Западную Европу и старались держаться как можно дальше от России (хотя балканские страны и освободились от османского ига благодаря победам русского оружия).

Евразийцы убедительно показали, что единственным естественным союзником Великороссии служат прежде кочевые народы степной Азии – казахи и киргизы. Уже азиатские народы, ведущие поливное земледелие, например, узбеки, — это представители иной цивилизации, которым с русскими будет не по пути. Царское правительство в своё время добилось включения в состав Российской империи горных районов Северного Кавказа, Закавказья и Средней Азии. Возможно, эти шаги были оправданы особенностями момента, но с цивилизационной точки зрения они были ошибочными. А Сталин с упорством, достойным лучшего применения, стремился расширить СССР за счёт народов, которым идея социализма, как она понималась русскими, была органически чужда. Наиболее яркий пример такого рода – включение в состав СССР Восточной Пруссии. Советский Союз (если не считать поддерживаемой им Польши) оказался единственным государством, который урвал кусок территории поверженной нацистской Германии. Но даже сегодня, когда на этой земле, ставшей Калининградской областью России, живут не немцы, а люди десятков национальностей, приехавших из разных регионов СССР, она всё-таки хочет стать Балтийской республикой и войти в сообщество стран Европы.

Сталин не понимал, что Россия – это не страна, проходившая через различные общественно-экономические формации, выявленные европейской, в том числе и марксистской, наукой, а особый тип общества, Европе неизвестный и непонятный. Он знал, что Россия – страна более азиатская, чем европейская, и даже, провожая японского министра иностранных дел Мацуоку (которого перед этим основательно напоили на банкете), он сказал ему, что мы, азиаты, должны понимать друг друга. Но необходимых выводов из такого собственного понимания не сделал.

Один из наиболее известных «патриотических» апологетов Сталина Сергей Семанов в своей книге о Сталине приводит отклики зарубежной прессы на смерть советского вождя. В частности, югославская газета «Борба» писала: «Сталин похоронил ленинизм в 30-х годах, марксизм — ещё раньше».

Да, это так. Но что, какое учение он взял взамен как своё (и партии) теоретическое оружие? Семанов всей своей книгой отвечает: «великорусскую державность и православие». С точки зрения «патриотов» это вполне достойная замена, но для любого здравомыслящего человека, понимающего, куда идёт мир в третьем тысячелетии, она означала банкротство теоретической мысли Сталина. Вождь не понял, что наступает эпоха, когда на первый план должны выступить именно цивилизационные факторы, и в этом уже был залог скорого распада СССР.

Сама жизнь подсказывала, что классовый подход, лежавший в основе теории марксизма-ленинизма, во многом устарел и нуждался в замене. Разумеется, не могло заменить его и православие, которое оставалось в то время уделом небольшой прослойки маргиналов (я не говорю об учении Христа, которое останется недостижимым идеалом человечества до конца света). Но чем нужно было заменить марксизм – оставалось для Сталина неясным.

То, что теория социализма необходима, Сталин понимал и напряжённо размышлял над теоретическими проблемами советского общества. Итогом размышлений стал его последний труд «Экономические проблемы социализма в СССР».

После опубликования этого труда началась обычная пропагандистская кампания, представлявшая его как высшее достижение марксистско-ленинской и вообще человеческой мысли. По всей стране изучали этот плод сталинских размышлений, и только соратники Сталина – члены Политбюро не проявили к книге сколько-нибудь значительного интереса. Это говорит о том, что Сталина окружали только прагматики, способные решать лишь текущие государственные и личные задачи, но абсолютно глухие к запросам жизни, властно требовавшей новой теории. Сталин на заседании Политбюро спросил их мнение о своём труде, но они промолчали или ограничились мелкими поверхностными замечаниями. Сталина это не только огорчило, но и ещё более укрепило в намерении обновить кадры высшего руководства партии и государства.

Молотов много лет спустя сказал, что зря они тогда недооценили труд Сталина, надо бы к нему вернуться и осмыслить заново. И сейчас почитатели Сталина пытаются найти в этой книжечке глубокие мысли и указания, которые представляли бы ценность для теории социализма. Однако это напрасные потуги.

Хотя у Сталина там были попытки несколько по-новому осветить некоторые вопросы социалистического производства, в целом этот труд никакого прорыва в теории не содержал и не мог содержать, потому что основывался на традиционном понимании марксизма-ленинизма, который уже не отвечал запросам наступавшей эпохи. По свидетельству Молотова, Сталин ещё работал над второй частью своего труда, которая после смерти вождя канула неизвестно куда, но и от неё вряд ли можно было ожидать какого-то прорыва – по тем же самым причинам.

Советский народ остро нуждался в труде, который показал бы особенные черты российской цивилизации, делавшие её такой жизнеспособной, устойчивой, способной на великие свершения. А главная особенность её заключалась в созданной русским народом сложнейшей (более сложной, чем самый совершенный космический корабль) системе управления, позволявшей мобилизовать огромные массы людей на осуществление глобальных проектов.

Тут опять не обойтись без пояснения аналогией – сравнением государства с армией. В течение длительного времени было принято считать (особенно это отражалось в художественной литературе) собственно армией тех, кто воевал непосредственно на поле боя. В лучшем случае к ней причисляли и штабы, хотя частенько от фронтовиков можно было услышать: «мы в окопах кровь проливали, ежеминутно рискуя жизнью, а штабисты штаны просиживали, теперь же и они получают такие же ордена…». А уж об интендантах и говорить нечего, чуть ли не на каждого из них смотрели (правда, не без оснований) как на потенциального вора и казнокрада. Между тем солдат за свою ошибку расплатится лишь собственной жизнью, ошибка же генерала может привести к гибели тысяч солдат. И лишь писатель Богомолов в своей книге «Момент истины», наверное, впервые представил армию как гигантский механизм, объединяющий и солдат в окопах, и штабы вплоть до Генерального, и органы снабжения – и тыл, питающий фронт. Вот это и есть настоящая армия как тотальная организация народа для войны.

Вот и на общество нередко смотрят так же примитивно: реальные блага создают лишь трудящиеся у станков и на полях, а чиновники только проедают созданное тружениками. Марксисты смотрели на государство как на некий паразитический нарост, машину, созданную угнетателями для подавления сопротивления угнетённых, которая, выполнив свою историческую миссию, должна отмереть. Ленин с ужасом смотрел на встававшее на его глазах из пепла Советское государство и призывал к неустанной борьбе с этим нарождавшимся Левиафаном, который представлялся ему воплощением бюрократизма. Так же смотрел на государство и Бухарин. Троцкий видел в государственном аппарате почву для бюрократизации всей жизни страны. С того времени борьба за сокращение армии чиновников стала чуть ли не главной заботой режима, который на этом самом чиновничестве и основывался. При Сталине практически установилось господство партийного и государственного аппарата над страной, тогда как аппарат должен был служить лишь инструментом для достижения высоких целей, поставленных передовой идеологией.

Надо было представлять и советское общество – как армию, ведущую бой за прогресс, за лучшее будущее, и объединяющую всех и вся. Советское общество должно быть таким, тоталитарным, обществом, в котором каждый гражданин призван ощущать собственную кровную связь с судьбами своего государства. Насильно привить это чувство общности со своим народом нельзя, и каждый, кто не захочет этого единства, может жить спокойно, но пусть и не обижается, если на него будут смотреть как на человека второго сорта. Ну, а в среде этих «тоталитариев» необходимо обеспечить равенство или хотя бы внешнюю его видимость. Если теоретики западного общества из трёхчленной формулы Французской революции («свобода, равенство, братство») выбрали единственную составляющую — «свободу», и умело спекулировали на этом в идеологической войне против СССР, то советские идеологи должны были раскрыть сущность равенства и показать архаический характер западного общества при оценке его по этому, более современному критерию. Но это сделано не было.

Сказанное выше о тоталитарном характере советского общества не означает, что государство может брать гражданина за шиворот и тащить его в ряды строителей коммунизма. В советском обществе передовые люди жили в обстановке энтузиазма. Чкалова и его товарищей не надо было заставлять лететь через Северный полюс в Америку – они сами к этому стремились, и их долго приходилось сдерживать. Когда страна стала осваивать Дальний Восток, по призыву партии туда отправились тысячи девушек и женщин (вспомним финал кинокартины «Девушка с характером»). При надлежащей постановке цели в обществе будет действовать некий «общественный нравственный договор». Вот где и должна проявляться «симфония», по которой так тоскуют наши православные патриоты. Видимо, что-то подобное и имелось в виду в 20-е годы, когда обсуждались проекты «милитаризации труда» и «трудовых армий».

В отличие от западных демократий, строившихся «снизу», русское, а особенно советское общество было обществом имперским, построенным «сверху». Это общество, в котором, выражаясь современным языком, преобладало не «сетевое» начало, как на Западе, а «иерархическое».

В советский период, да и по сей день ни малейшего шага к такому пониманию русской цивилизации сделано не было.

И ещё один важный момент. Сталин в своей речи на ХIХ съезде партии призвал зарубежные коммунистические партии поднять знамя демократии, которое буржуазия этих стран выбросила за борт. Внешне это производит впечатление. Однако Сталин тут показал, что он по-прежнему верит в пролетариат и коммунистов Запада, считает их носителями высоких человеческих качеств, в отличие от  буржуазии. В действительности же в капиталистических странах Европы давно сложилось полное понимание между буржуазными лидерами и народными массами, основанное на безудержной эксплуатации «передовыми» державами стран «третьего мира». Уже тогда выяснилось, а в наши дни это должно бы стать аксиомой, что европейцы – это варвары, дорвавшиеся до наисовременнейшего оружия и готовые на любые преступления для утверждения своего господства, если для них нет опасности получить достойный отпор.

В свое время варвары, преимущественно германские племена  (готы, франки и др.) вторглись на территорию Римской империи и образовали там свои раннефеодальные государства, а вV веке н.э. группа германских племён – вандалы – захватили и разграбили и сам Рим. С того времени они так и остались варварами, лишь прикрыв свою хищническую сущность цивилизованной оболочкой. Весь исторический опыт России говорит, что ей не стоит рассчитывать на какое-либо взаимопонимание с Европой. Европа была и остаётся нашим главным геополитическим противником, который многие века лелеет мечту об «окончательном решении русского вопроса», её попытался осуществить Гитлер, а ныне предлагают воплотить в жизнь сторонники «Европы от Рейкьявика до Владивостока». Сталин, при всём своём недоверии к Западу, этой «геополитической константы» не понимал.

СССР должен был стать не только могущественным государством в экономическом и военном отношении, но и передовым обществом по тем критериям, которые требовались в условиях второй половины ХХ века, обществом, которое могло бы открыть спасительные горизонты перед всем человечеством. Октябрьская революция стала началом мировой революции,  мощным толчком для освободительного движения в отсталых странах — Китае, Индии, на африканском континенте, но не в развитых капиталистических странах. В немалой степени это произошло потому, что Сталин этих критериев и новых условий не понимал. В итоге он оставил партию теоретически безоружной.

Но и в этом нельзя винить одного Сталина. Само состояние русского народа, как главной движущей силы СССР, не позволяло создать необходимую  для выхода из тупика теорию. Наш народ ещё не сделал должного вывода из трёх последних веков своей истории, для которых было характерным истребление в каждом новом периоде того, что утверждалось в предыдущем.

Пётр I рушил устои прежней Руси, после его смерти наступил откат от завоёванных им позиций. Екатерина II вела линию на усиление крепостничества, Павел  с маниакальной страстью искоренял повсюду плоды деяний своей матери. Александр I начинал с либеральных реформ, наследовавший ему Николай I «подморозил» Россию и попытался консервировать кое-какие русские начала. Александр II стал самым либеральным правителем дореволюционной России, открывшим её иностранному капиталу, Александр III попытался остановить механизм разрушительных реформ. Николай IIне только не продолжил дело отца, но и пошёл дальше по разрушительному для страны пути деда. Ну, а потом страна просто сбросила эту династию европеизаторов. Как обстояло дело дальше, после Сталина, дела которого очернил Хрущёв, думаю, напоминать не нужно, всё это происходило на наших глазах (во всяком случае, на виду у старшего поколения).

Как видим, развитие России по классической схеме «тезис – антитезис – синтез» никак не получалось. Оно шло по модели «тезис – антитезис – тезис – антитезис…», так и не добираясь до синтеза, когда всё ценное из прошлого сохраняется и служит основой для будущего. И если бы Сталин вдруг, в силу какого-то озарения, и разработал бы нужную стране передовую теорию, ещё неизвестно, приняла ли бы её общественность. Кажется, только теперь, когда советский строй канул в небытие, а постсоветский регресс становится очевидным для всех, не утративших способности трезво воспринимать действительность, созрели условия для разработки и принятия обществом этой передовой теории.

Если бы Сталин прожил подольше…

 

В мою задачу не входит разбор обстоятельств смерти Сталина. С точки зрения истории не так уж важно, умер ли он сам или ему в этом помогли ближайшие соратники. Если его и убили, то в этом немалую роль сыграло то, что он к концу жизни утратил ранее присущую ему бдительность. Ведь врагов у Сталина всегда было много, заговоры против него плелись постоянно, но прежде он умел нейтрализовать подобные угрозы со стороны своих противников. Как он мог поддаться на явную провокацию и уволить бесконечно преданного ему начальника своей охраны генерала Власика, который ведь не зря говорил: «Не будет Власика – не будет и Сталина». Да, Власик зарвался, «пировал и веселился» со своими приближёнными на государственных дачах, предназначавшихся для отдыха Сталина. Но Сталину достаточно было лишь раз цыкнуть на Власика, чтобы привести его в чувство.

Сейчас, когда заходит речь о Сталине, часто возникает вопрос: а как развивалась бы наша страна, если бы он прожил ещё хотя бы несколько лет.

«Сталинисты» предполагают, что Сталин успел бы устранить коренные недостатки созданной им же системы и повёл страну к новым высотам. Ю.И.Мухин считает, что Сталин осуществил бы гениальный проект – передал бы реальные рычаги управления страной Совету Министров СССР, а партии отвёл бы роль идеологического воспитателя народа. Возможно, он успел бы удалить из руководства страны будущих её разрушителей типа Хрущёва, и вырастить своего наследника, который успешно повёл бы страну к  новым достижениям.

А «антисталинисты» уверены, что началось бы массовое выселение евреев, а также классово чуждых элементов, на Дальний Восток (мне доводилось слышать рассказы лиц, якобы уже получивших соответствующие повестки). Сталин утроил бы новую чистку своего ближайшего окружения: ведь Молотова и Микояна он уже фактически исключил из руководящего ядра партии и государства, с подозрением относился к Берии и Хрущёву, да и Маленкова ставил не очень высоко. Возможно, если бы он добился решающего превосходства над Западом в области вооружений, то развязал бы войну, даже ядерную, с целью окончательного устранения капитализма на планете. И в области внутренней политики ожидать успехов не приходилось: хотя цены на товары народного потребления ежегодно снижались, рабочим тут же повышали нормы выработки, так что они в лучшем случае не теряли в своей реальной заработной плате. В выигрыше оставалась в основном интеллигенция, «бюджетники». А на крестьян сваливались всё новые налоги, и после того, как обложили данью фруктовые деревья, по всей стране сами сельские жители стали вырубать сады.

То, что новая чистка назревала, это очевидно. Возможно, она не была бы такой кровавой, как прежние (хотя «ленинградское дело» в этом не убеждает). Но вряд ли при этом пострадали деятели типа Хрущёва, которые лучше других были способны лицемерить и являться всякий раз под нужной в данный момент маской. И наследника Сталин вырастить не смог бы. Радикального отступления от марксизма у наследника он не потерпел бы, а на марксистской почве преемник ничего бы путного не создал. Как полагали некоторые исследователи, Сталин решил поставить у руководства партией и страной Суслова, как гаранта продолжения сталинского курса, но успел сделать в этом направлении только первые шаги. Но теперь-то мы знаем, кто такой Суслов и на что он был способен.

Итак, страна нуждалась в теоретическом прорыве, но Сталин не смог его совершить. Не были способны на это ни Ленин, ни Троцкий, ни Бухарин, ни коллеги Сталина по последнему при его жизни составу Политбюро. Слишком велика и самобытна наша Россия, чтобы её можно было и дальше вести вперёд, придерживая на марксистских помочах. Сталин сделал всё, что мог, и большего совершить не мог. В этом смысле можно говорить, что Сталин умер вовремя. И страна в момент его смерти была далека от процветания.

Неудовлетворённость сложившимся положением охватывала не только «простой народ», но и различные слои правящей элиты.

«Элитарии» пользовались значительными привилегиями, в зависимости от положения в своеобразной Табели о рангах. Члену Политбюро полагались весьма комфортабельная квартира, государственная дача, бронированная автомашина, охрана на высшем уровне, секретарю обкома партии или министру – привилегии поменьше… Чем выше занимаемый пост, тем, следовательно, важнее человек и нужнее государству, тем больше и привилегии. А отсюда легко сделать вывод и обратного свойства: чем больше привилегии, тем более ценен работник. Это стимулировало рост карьеризма, погоню за законно получаемыми материальными благами.

Но всех «элитариев» удручало одно: все эти блага оставались им доступными лишь до тех пор, пока они занимали свои должности. Стоило ответственному работнику лишиться должности, как он мгновенно терял всё – и жильё в престижном доме, и государственную дачу, и прикрепление к кремлёвской столовой и поликлинике. А главное – даже если он благополучно доживал на своей высокой должности до конца дней, то его дети уже ничего из этих благ не наследовали, они из отпрысков элиты превращались в обычных граждан. А элитариям хотелось сделать свои привилегии наследственными (или, как не совсем точно говорили впоследствии, «обменять власть на собственность»). Верхи номенклатуры, элита были не классом, а сословием, замкнутым, не допускающим в свои ряды посторонних, а потому обречённым на загнивание и на враждебность к строю, который их воспитал и который они олицетворяли. Уже одно это создавало предпосылки для реванша сторонников капитализма.

В том же направлении действовало и другое обстоятельство. Начиная с 50-х годов СССР всё больше начинает отставать от наиболее развитых капиталистических стран в технологическом отношении. С.Г.Кара-Мурза видит причину падения советского строя в том, что мы, заворожённые красотой упаковки западных товаров, «тоже захотели яркой обёртки, рекламы – захотели красиво жить». Это упрощённое представление о сути эволюции советского общества.

Мы захотели не красивой жизни, а места в авангарде мирового развития. Советская правящая элита начинала осознавать, что СССР не находится на острие социального прогресса, а постепенно скатывается на обочину мирового развития. Не Советский Союз стал маяком для трудящихся стран Запада, а, наоборот, наши люди, попадая в Америку, видели там пример зажиточной и комфортной жизни, что они, в силу отставания теории нового общества, и считали главным признаком передового строя.

Некоторые партийные и государственные деятели из ближайшего окружения Сталина начали понимать это ещё при жизни вождя. К их числу, видимо, нужно отнести Лаврентия Берия, Никиту Хрущёва и Георгия Маленкова, которые привлекли в свой круг и министра обороны Николая Булганина.  А, следовательно, надо было ожидать попытки реванша капитализма уже в первое же время после смерти Сталина. Так оно и произошло.

 

 

Михаил АНТОНОВ. КАПИТАЛИЗМУ В РОССИИ НЕ БЫВАТЬ!

 

Глава четвёртая. АНТИСТАЛИНСКАЯ АТАКА ЛАВРЕНТИЯ БЕРИЯ

 

Сталинцы без Сталина

 

После смерти Сталина его «наследники» оказались в трудном положении. Жизнь большинства народа ещё оставалась очень тяжёлой, но люди верили, что под руководством великого Сталина она будет улучшаться. У Сталина была харизма Спасителя страны от порабощения нацистской Германией. Он оставался ещё непререкаемым авторитетом, хотя неудачи первых лет войны и понесённые вследствие этого неисчислимые жертвы во многих уже зародили сомнения в непогрешимости вождя.

Маленькое отступление в подтверждение только что сказанного. Я знал одного научного работника, который перед войной был убеждённым сторонником Сталина, но в один день стал ярым антисталинистом. Служить ему довелось на Балтийском флоте, и в первые недели войны он пережил весь ужас похода, когда советские корабли уходили из Таллина в Кронштадт под непрерывными бомбёжками немецкой авиацией, без какой-либо защиты с воздуха с нашей стороны. На его глазах уходили под воду наши корабли, тонули тысячи моряков. И сам он тонул, был уже без сознания, но по счастливой случайности был поднят на борт мимо проходящего корабля. И впоследствии его уже ничто не могло убедить в мудрости советского руководства, а к Сталину он уже испытывал патологическую ненависть.

Портфели в правительстве и в руководстве партии «наследники» поделили быстро, ещё при жизни безнадёжно больного вождя, а сразу после его смерти оформили свой сговор соответствующими решениями Пленума ЦК. Однако нужно было, чтобы новую власть признали «низы», а на этот счёт у неё могли возникнуть сомнения. Ведь сразу после смерти Сталина в народе стали ходить слухи, будто ему «помогли» уйти из жизни, тем более, что совсем недавнее «дело врачей-убийц» оставалось в памяти, и оно ещё не было закрыто. Нужно было срочно предложить народу какие-то планы, показывающие светлую перспективу, а эти люди давно уже служили лишь исполнителями предначертаний вождя и утратили инициативу и способность самостоятельно мыслить (если она у них вообще была раньше).

Благоприятное впечатление на общественность произвело постановление о снижении налога с крестьян, подписанное Маленковым, и до сих пор доживают свой век старушки, которые, тогда ещё молодые женщины, чуть не молились на Маленкова за этот неожиданный подарок. Чиновничий аппарат был доволен упорядочением рабочего дня государственных служащих, которые при Сталине, в соответствии с режимом дня вождя, вынуждены бывали дежурить на своих местах до поздней ночи. Но требовались масштабные преобразования в жизни страны, а отчётливого представления о них у новых руководителей не было.

 

 

Дружба «кто – кого»

Много просмотрел я разных источников, где описывается ход борьбы за власть в СССР после смерти Сталина. Обычно он  рисуется таким образом: Берия захотел стать первым лицом в государстве, но Хрущёв, заручившись поддержкой наиболее влиятельных членов Президиума ЦК КПСС, его переиграл. В итоге Берия был арестован, отдан под суд и по приговору суда расстрелян. В действительности же картина была гораздо более сложной и запутанной. Чтобы её понять, надо вернуться к расстановке сил в руководстве партии и страны в последние годы жизни Сталина и сразу после его смерти.

Сплочённость и монолитное единство руководства партии и государства, демонстрировавшиеся при жизни Сталина, были мифом. В действительности соратники вождя, стремясь показать своё рвение, не чурались интриг, взаимного подсиживания и даже доносов друг на друга. Не случайно, вскрыв сейф с документами, стоявший в кабинете Сталина, они решили предать их огню, не читая, ибо в противном случае оказались бы в положении героев гоголевского «Ревизора», слушавших чтение письма Хлестакова Тряпичкину. Наверное, Берия имел основания, когда называл Политбюро ЦК КПСС «змеиным гнездом». Но это не мешало высшим руководителям партии и государства находиться в дружеских отношениях и образовывать временные союзы, хотя Сталин стремился не допускать каких-то личных, внеслужебных отношений между людьми его ближайшего окружения.

Союзы эти были именно временными, один союзник после достижения своих целей мог предать остальных, но это не должно нас ни удивлять, ни огорчать: люди, в быту, может быть, очень хорошие, в политике руководствуются только интересами. Конечно, и интересы бывают разные. Но и самый высоконравственный политик, если его цель – служение государству, не может руководствоваться в своей деятельности ничем иным, кроме интересов государства, которые, как правило, для него связаны и с личными интересами и не всегда находятся в гармонии с обычными нормами морали.

Давняя дружба связывала Маленкова и Берия. В частности, есть подозрение, что именно они поспособствовали смерти Жданова, которого ненавидели (особенно Маленков). А затем они вместе раскручивали «ленинградское дело», приведшее к гибели не только Вознесенского и Кузнецова (которых Сталин якобы прочил в свои преемники – первого на пост председателя Совета Министров, второго – на должность Генерального секретаря ЦК КПСС), но и тысяч других партийных и советских работников Ленинграда и области.

Но Маленков был в дружеских отношениях и с Хрущёвым. Хрущёв же стремился завязать отношения и с Берия. Но особенно близкие отношения были у Хрущёва с Булганиным – ещё с того времени, когда Хрущёв возглавлял столичную парторганизацию, а Булганин был председателем Моссовета. Добавьте к этому виртуозное поведение Микояна, прожившего «от Ильича (Ленина) до Ильича (Брежнева) без инфаркта и паралича», симпатии и антипатии других членов Президиума ЦК, заместителей председателя Совета Министров и руководителей ведущих министерств и ведомств, и картина жизни « в верхах» окажется вовсе не простой.

Когда Сталина свалил инсульт, у его постели дежурили по очереди две пары: Хрущёв с Булганиным и Берия с Маленковым. Позднее к ним присоединились Молотов, Микоян, Ворошилов и др.

Ещё в последние часы жизни Сталина Хрущёв высказал Булганину свой взгляд на сложившуюся ситуацию и нашёл полное понимание у своего собеседника. Когда же Сталин умер, Берия произнёс свою знаменитую фразу «Хрусталёв, машину!» и первым покинул дачу покойного вождя. Микоян тут же так прокомментировал этот шаг, обращаясь к Хрущёву: «Берия в Москву поехал власть брать». Хрущёв ответил: «Пока эта сволочь сидит, никто из нас не может чувствовать себя спокойно». А значит, надо было Берия убрать.

Хрущёв знал, в чём заключается главный смысл плана реформ, выработанного Берия. Центр власти должен переместиться от Президиума ЦК в Совет Министров. А значит, Хрущёву отводилась второстепенная роль. Хрущёв не мог примириться с такой перспективой как по соображениям личной карьеры, так и в силу своего понимания роли партии. А главное – не для того он десятилетиями маскировался, терпел унижения и насмешки со стороны вождя, и вот перед ним забрезжил свет, вырисовалась перспектива стать первым лицом в государстве, чтобы осуществить свои планы разрушения системы, созданной Сталиным. Упустить такой шанс Хрущёв не мог и готов был ради достижения этой заветной цели рисковать даже жизнью.

Чтобы воспрепятствовать Берия в осуществлении его плана, надо было не допустить, чтобы тот вновь взял под свой контроль органы госбезопасности.

Хрущёв заговорил об этом с Маленковым. Но Маленков уже договорился с Берия о разделе основных постов, и потому ответил Хрущёву: «Вот соберёмся вместе, тогда и поговорим».

Вместе все собрались скоро. Берия предложил назначить Маленкова председателем Совета Министров СССР. Предложение было принято.

Маленков, в свою очередь, внёс предложение назначить Берия первым заместителем председателя Совета Министров СССР и министром внутренних дел, причём в состав этого министерства вновь включить органы госбезопасности. Хрущёв счёл за лучшее не возражать против этого назначения. Министром обороны был назначен Булганин, а чтобы его некомпетентность в военных вопросах не повредила делу, первым заместителем ему определили маршала Жукова (который, как говорят, ненавидел Берия).

Первыми заместителями председателя Совета Министров стали также Молотов (одновременно он был и министр иностранных дел), Каганович и Булганин. Микоян вошёл в состав нового, меньшего по численности Президиума ЦК КПСС. Ворошилов был назначен председателем Президиума Верховного Совета СССР, а прежде занимавшего этот пост Шверника переместили на должность председателя ВЦСПС. О Хрущёве было сказано довольно туманно: ему надо сосредоточиться на работе в ЦК КПСС, в связи с чем его освободили от руководства столичной парторганизацией. Но было ясно, что именно он возглавит центральный аппарат партии, он сам высказал такое пожелание.

Насколько удачны были эти назначения, если исходить из интересов страны и решения вставших перед ней новых задач? О Маленкове будет сказано ниже, а остановлюсь на назначении Кагановича, которому было поручено курировать транспорт.

Я по образованию инженер путей сообщения по эксплуатации железных дорог, и этот вопрос мне хорошо известен. Во время войны Каганович оказался не на высоте положения, и его дважды снимали с должности наркома путей сообщения. Вспоминаю, как в 1954 году он приезжал в Институт комплексных транспортных проблем АН СССР, где я тогда работал. В своём выступлении Каганович заявил, что новые виды тяги – электрическая и тепловозная – хороши, но дороговаты. А потому старый добрый паровоз ещё послужит нам не один десяток лет. Ясно, что при таком взгляде на перспективы ожидать быстрого научно-технического прогресса на железных дорогах не приходилось. К счастью, его руководство транспортом продолжалось недолго – до июньского (1957 г.) Пленума ЦК.

Старые члены Политбюро вообще жили представлениями прошлой эпохи, и они при жизни Сталина влияли на принимаемые им решения не лучшим образом.

Молотов, как заместитель председателя СНК СССР и нарком иностранных дел, получал донесения от советских послов за границей о подготовке Германии к нападению на СССР, но реагировал на них так: «Вот, взялись пугать нас Германией. Куда ей до нас – с голыми руками. Пороху не хватит. А ещё хочет весь мир завоевать. А чем завоёвывать?»

В предыдущей главе я писал о роковой ошибке Сталина, который отверг предложение Гитлера о разделе мира. Реально участвовать в этом сговоре, конечно, было нельзя, но, если мы хотели оттянуть войну, то отвергать предложение, выдвинув встречные требования (например, о передаче нам проливов Босфор и Дарданеллы) было неразумно. Добавлю к этому, что и Сталин считал этот шаг Молотова ошибкой и упрекал своего заместителя в отсутствии гибкости. По его мнению, надо было в конце раунда переговоров оставить дверь открытой.

Берия поддерживал ровные деловые отношения с Молотовым, но считал его опасным человеком, бездушным исполнителем воли Сталина, автоматом, который готов без рассуждения расстрелять всякого, кто казался подозрительным с точки зрения марксистской идеологии. Он даже передал германскому послу в Москве Шуленбургу, что «при известных условиях» Советский Союз готов присоединиться к трёхстороннему пакту, но было уже поздно, Гитлер понял, что это с нашей стороны только игра.

Об уровне понимания реальной ситуации двумя другими ближайшими соратниками Сталина свидетельствует такой эпизод. В первый же день войны Маленков и Ворошилов (который много лет был наркомом обороны и лишь после неудачной для нас финской войны был снят с этого поста) говорили, что нападение немцев – это кратковременная авантюра, которая продлится несколько дней и закончится полным провалом агрессора. В принципе они оказались правы, агрессор был в конце концов разгромлен, но этот короткий период растянулся почти на четыре года и обошёлся нам в десятки миллионов человеческих жизней, не считая колоссального материального ущерба.

Удивительно ли, что при господстве таких взглядов в его ближайшем окружении Сталин в глубине души так и оставался в убеждении, что войны с немцами в 1941 году удастся избежать?

А почему эти люди так недооценили мощь Германии и переоценили нашу способность дать врагу сокрушительный отпор?

Потому что они не имели реального представления о войне и оперировали цифрами – количеством дивизий, танков, самолётов и т.п., не понимая, что уже наступил век качества. С точки зрения цифр, конечно, мы могли быть спокойны: танков у нас было в несколько раз больше, чем у немцев. А то, что наша армия не имеет опыта войны, что использовать эту технику могут лишь немногие, это им и в голову не приходило. Кроме того, практически никто из них не имел опыта  реальной работы «низах» (если не считать деятельности подпольщиков), не руководил хотя бы предприятием. Вся их жизнь протекала в руководящих кабинетах, да и жизнь страны осмысливалась через бумаги, проходящие через канцелярию.

О некомпетентности Булганина рассказывали анекдоты, вспоминали, что его карьера в Моссовете началась с должности ответственного за работу канализации. Сталин назначил было его ответственным за создание ракет, но он это дело провалил. Когда он позднее был назначен министром обороны, то не мог даже разбираться в оперативной обстановке, представленной на картах. И хотя говорят, что был он большой интриган, его амбиции всё же не были слишком велики, и Сталин, выезжая после войны на отдых, именно Булганина оставлял вместо себя.

Примерно так же мало соответствовали задачам развития страны и другие назначенцы. Сталин, конечно, был двумя головами выше любого деятеля из его ближайшего окружения. Говорят, он часто ругал своих соратников, порой даже переходя на оскорбления. Микояна он бранил за глупые мысли, Ворошилова называл болваном… Его раздражал даже внешний вид соратников –чрезмерная полнота  и «бабий вид» Маленкова (которого коллеги называли в разговорах между собой Маланьей) или «квадратная» физиономия Хрущёва. Сталин хотел видеть в старых членах Политбюро идеальных исполнителей его указаний, но они и с этой задачей справлялись плохо, потому что не учились, за что он их распекал. Придирался Сталин и к Берия, носившего «меньшевистское» пенсне.

Сказанное, конечно, не означает, что наши руководители были каким-то исключением на мировом благополучном фоне. ХХ век вообще был крайне скуп на выдающихся личностей в правящих элитах. И Черчилль, например, лично познакомившись с Молотовым, очень высоко оценил его деловые и человеческие качества. Но соратники Сталина имели дело со Сталиным, а не с Черчиллем.

Вообще-то и неправомерно предъявлять к руководящей элите требование, чтобы она состояла из самых умных, верных, благородных деятелей, как об этом испокон веков мечтали лучшие представители человечества. В действительности, как правило, правящая элита состоит из таких же средних людей, как и мы с вами, читатель. Только они предстают перед нами в блеске шитых золотом мундиров золотых погон с большими звёздами, увешанные аксельбантами и орденами, и потому воспринимаются в «низах» как некие небожители. Даже человек, действительно одарённый в какой-то области деятельности, во всём остальном может быть (и чаще всего бывает) обыкновенным обывателем.

Когда я думаю об этом, мне вспоминается рассказ Чехова «Мужики». Антон Павлович, описав почти звериный быт крестьян в деревне, в которой происходит действие рассказа, замечает, что всё же это люди, но они брошены «верхами» на произвол судьбы, и добавляет:

«Те, которые богаче и сильнее их, помочь не могут, так как сами грубы, не честны, не трезвы и сами бранятся так же отвратительно… Да и может ли быть какая-нибудь помощь или добрый пример от людей корыстолюбивых, жадных, развратных, ленивых, которые наезжают в деревню только затем, чтобы оскорбить, обобрать, напугать?»

Распространите это суждение на уровень повыше деревни, и вы почувствуете, насколько тщетны надежды «низов» на ум и благородство «верхов». Члены Политбюро, конечно, ощущали, что в стране происходит что-то не то, реальная жизнь не соответствует рисуемой в отчётах картине, но что надо сделать для улучшения реальной жизни, не знали.

Не удивительно, что «наследники», оставшись без «отца родного», довольно долго пребывали в состоянии некоего замешательства, чувствуя необходимость каких-то радикальных сдвигов, но не зная, в чём они должны заключаться. Единственным, кто не поддавался этому настроению, а, напротив, прямо-таки фонтанировал инициативами, забрасывая Президиум ЦК своими записками, был первый заместитель председателя Совета министров СССР и руководитель органов внутренних дел и государственной безопасности Лаврентий Павлович Берия, по совместительству курировавший также военно-промышленный комплекс страны.

После первого распределения портфелей ни один из руководящих деятелей СССР не обладал всей полнотой власти, что было для нашей страны делом непривычным. Сами руководящие деятели это чувствовали, и наиболее энергичные из них сразу же стали принимать меры по усилению своих позиций во власти.

 

Два взгляда на Лаврентия Берия

 

Первым атаку на наследие Сталина предпринял Берия, уже примерявший мысленно шапку Мономаха на свою голову.

Сейчас есть две крайних точки зрения на смысл этих инициатив Берия.

Одни, например, Ю.И.Мухин, считают, что Берия был преданным коммунистом, верным соратником и продолжателем дела Сталина, которое покойный вождь только начал, но не успел завершить. Дело это заключалось в свёртывании роли партии, за которой должны остаться только идеологические и воспитательные функции, и в повышении ответственности правительства за развитие экономики. При этом рисуется образ Берия как благородного рыцаря революции, преданного борца за коммунистические идеалы, созидателя по натуре,  умного, дальновидного политика, простого и доступного в обращении человека, а главное — выдающегося организатора, с именем которого неразрывно связаны все крупнейшие достижения СССР с конца 30-х годов вплоть до его безвременной гибели.

Другие (и таких большинство) считают Берия самым ярым противником Сталина и врагом советского строя, коварным интриганом, садистом, палачом и вообще мерзавцем. Кое-кто из них даже не исключают, что Берия ускорил смерть Сталина. Так, уже упоминавшийся С.Семанов в своей книге о Сталине пишет:

«В Сталине наметился (имеются в виду последние годы его жизни.- М.А.) явный отрыв от знания и понимания народной жизни, чем он всегда отличался, в особенности от своих соперников, сплошь фанатиков разного рода умозрительных и утопических идей. Подводило и здоровье. Притупился всегда острый ум. Усилилась подозрительность, превратившись в мнительность.

Сложившейся обстановкой умело пользовался коварный Берия. Ненавидя всё русское, он подсунул Сталину липовые «материалы» о Жданове и его сторонниках (что в конце концов и привело к возникновению кровавого «ленинградского дела». – М.А.). Именно Берия почувствовал некую ревность Сталина к прославленным маршалам Жукову и Рокоссовскому,  вскоре после Победы подкинул против них нечистый «компромат». (Интересно, считать ли компроматом обширный список дорогих часов, отрезов тканей и других «трофеев», вывезенных Жуковым из Германии и обнаруженных чекистами у него дома во время негласного обыска? – М.А.)…

Несомненно, что Сталин готовил замену прежнему партийно-государственному руководству, хотя осталось неизвестным, как он собирался это сделать и какие лица имелись в виду при тех перестановках…

13 января в «Правде» появилось сообщение, в котором МГБ объявляло, что им раскрыт заговор врачей, и приводились фамилии врачей, замешанных в заговоре. Большинство этих фамилий еврейские, да иначе и быть не могло, так как в «кремлёвке» представители этой этнической группы составляли подавляющее большинство, занимали самые высокие посты. Теперь у Сталина имелись основания (справедливые или нет – это для данного сюжета  всё равно) быть недовольным работой МГБ, ибо оно просмотрело заговор. А кто главный специалист в СССР по делам госбезопасности?  Берия. И Сталин тал подозревать Берию!

Есть сведения, что Сталин запросил материалы о Берии, его личное дело: а в этом деле (это ныне уже документально доказано) есть очень сомнительные места, да к тому же Берия еврей…

Берия был в курсе опасных для него настроений Сталина. Но не в правилах Берии знать и медлить. Он начинает действовать.

Власик (начальник охраны Сталина. – М.А.), на которого Сталин мог положиться всецело, вдруг попадает под арест, всё к тому же Берия.  Затем следует арест А.Н.Поскрёбышева, секретаря Сталина, которому Сталин тоже полностью доверял. Теперь, когда наиболее близкме и верные Сталину люди удалены от него, Берия может нанести упреждающий удар. И в ночь на 2 марта 1953 года у Иосифа Виссарионовича Сталина случается инсульт. Поражение правой стороны мозга, речи нет…

Что в точности произошло, мы, очевидно, никогда не узнаем. Версий высказывается очень много. Но то, что опытная рука Берии была здесь замешана, — весьма вероятно. Берия вновь становится во главе МГБ». (Семанов С.Н. Сталин: уроки жизни и деятельности. М. 2002. С. 515, 539 – 540).

Сын Лаврентия Берия Серго Берия написал книгу о своём отце, которого он очень любил и, естественно, не мог возводить на него напраслину. Он утверждает, что в последние годы жизни Сталина у отца были очень плохие отношения с вождём. Берия считал и внешнюю, и внутреннюю политику Сталина глубоко ошибочной и предсказывал что Сталин приведёт страну к катастрофе или втянет её в опустошительную и проигрышную войну. Он дома ругал Сталина, зная, что все разговоры там прослушиваются и записываются и что его слова тут же будут доложены Сталину.

Серго также свидетельствует, что его мать была грузинской националистской и ненавидела всё русское.

Сергей Хрущёв, сын Никиты Хрущёва, в своей книге «Рождение сверхдержавы» рассказывает, как 26 июня 1953 года отец утром убеждал в беседе с глазу на глаз Микояна в необходимости ареста Берия. Но Микоян согласия на это не дал. Хотя это грозило провалом заговора, отступать Хрущёву уже было поздно. Вечером, вернувшись домой, он огорошил семью известием: «Сегодня арестовали Берию. Он оказался врагом народа и иностранным шпионом».

Вот так, только что арестовали Берия, сообщение об этом появилось лишь 10 июля, ещё не было ни следствия, ни суда, а Хрущёв уже узнал, что Берия враг народа и иностранный шпион. (Как известно, широко распространена версия, что Берия был не арестован, а сразу же убит.)

Так какая из этих двух точек зрения правильна?

 

Так кто же он, Берия?

 

Для ответа на этот вопрос надо напомнить основные моменты биографии Берия (подробно излагать её здесь я, естественно, не имею возможности, да в последние годы об этом персонаже отечественной истории написано несколько книг – в самом разном толковании).

Выходец из крестьянской менгрельской семьи, Берия с юных лет не хотел мириться с участью рядового безвестного человека, его всегда отличало стремление быть хоть немного выше других. Жизнелюбивый, весёлый, остроумный, физически крепкий, Берия умел налаживать нужные связи. Его мечтой было стать архитектором или инженером-строителем, но для этого нужно было учиться в Москве или Петрограде. Берия с отличием окончил Бакинское механико-строительное техническое училище, однако в то революционное время сделать настоящую карьеру можно было, только участвуя в политической борьбе. Вряд ли Берия был в юности убеждённым марксистом и пламенным борцом за установление социальной справедливости, но он хотел войти в элиту послереволюционной России и выбрал партию большевиков.

Партия послала его работать в органы госбезопасности, и Берия проявил там энергию, инициативу и высокий профессионализм, хотя дело не обходилось и без интриг. Вскоре ему довелось встретиться со Сталиным, который приехал в Грузию на отдых. Берия произвёл на вождя хорошее впечатление. С подачи Сталина Берия стал первым секретарём ЦК партии Закавказской Федерации.

Берия жил весьма скромно. Даже будучи руководителем всего Закавказья жил с женой и сыном в обычной четырёхкомнаной квартире. Когда Сталин, приехавший повидаться с матерью, пришёл к нему в гости, он с удивлением осмотрел квартиру и произнёс:

«И это квартира первого секретаря всего Закавказья? Да у нас в Москве иной конструктор лучше живёт… То, что живёшь скромно, я по-человечески хвалю. Но как вождь – не могу такого позволить. Ты руководитель республики, даже, можно сказать, трёх республик, поэтому не только можешь, но и обязан жить соответственно твоему положению. Иначе наши кавказцы тебя уважать перестанут». И по настоянию Сталина для Берия был выстроен приличный особняк.

Берия выполнил заказ Сталина – написать «подлинную» историю большевистской организации в Закавказье. В книге была показана решающая роль Сталина в создании этой организации и руководстве ею. Сталин был доволен.

Берия вёл здоровый образ жизни, не курил, не употреблял крепких спиртных напитков, а пил лишь хорошие грузинские вина, занимался спортом, хорошо играл в волейбол. Это тоже импонировало вождю, в окружении которого было немало алкоголиков.

Но особенно понадобился Берия Сталину, когда развязанный в стране террор 1937 – 1938 годов принял такие размеры, что маховик репрессий, набравший при Ежове неслыханные обороты, было даже трудно остановить. Тут нужен был преданный Сталину человек, обладавший железным характером и неукротимой энергией, и к тому же высочайший профессионал. Сколько ни перебирал Сталин свои кадры, лучше, чем Берия, он найти никого не мог. Берия был вызван в Москву и назначен сначала заместителем наркома, а после снятия Ежова с должности – наркомом внутренних дел. Затем он вошёл в первый ряд правящей элиты СССР – стал членом Политбюро ЦК ВКП(б).

Берия говорил, что его призвали потому, что измученная террором страна находилась на грани восстания. Ему удалось снизить масштабы репрессий, множество заведомо дутых дел о врагах народа было пересмотрено, тысячи невинно осуждённых людей были освобождены, многие восстановлены в партии и вновь заняли видные места в партийном, советском, хозяйственном аппарате, в армии и на флоте, в культурном строительстве. Впрочем, не исключено, что у Берия были свои планы и свой, избирательный подход к реабилитации.

С переездом Берия в Москву и его вхождением в правящую элиту у него появились новые приятели, в том числе Маленков и Хрущёв. Именно тогда у Берия сложилось представление о Хрущёве как о темпераментном и энергичном руководителе, но простодушном человеке, что впоследствии сыграло с Берия злую шутку. Завязались и первые связи Берия с московской, преимущественно академической, интеллигенцией, которые сослужили ему впоследствии хорошую службу. И всё же работа в Москве не вполне удовлетворяла Берия.

Большинство кавказцев, внешне смирившись с вхождением их края в состав России, а затем и СССР, в душе мечтали о восстановлении национальной независимости. А потому они недолюбливали Россию, эту громадную империю, давящую их самим фактом своего существования. И Берия, хотя и старался выглядеть человеком великорусской культуры (каковым считал себя Сталин), в душе оставался грузинским националистом. И по мере того, как крепло Советское государство, эта неудовлетворённость Берия, сознававшего, что работает на усиление ненавистного монстра, нарастала.

Но у Берия оно не выливалось в интеллигентское брюзжание. Он ведь стоял у рычагов государственной машины и мог как задержать её ход, так и добиться каких-то льгот и выгод для родной Грузии. И он служил. Уж лучше делать карьеру в этой чуждой стране, чем нигде, чем прозябать в неизвестности. Это не значит, что Берия был просто диверсантом. У него был свой идеал устройства общества – западная демократия, он по-своему хотел лучшего стране и делал всё возможное, чтобы подорвать тоталитарный советский строй и преобразовать его в буржуазно-демократический, но действовал так, чтобы его не обвинили во вредительстве.

Сталин, остро чувствовавший настроение своих соратников, подозревал Берия в неискренности, что серьёзно осложняло отношения этих двух грузин в советском руководстве.

 

Сталин и Берия

 

Те «патриоты», которые видят в Берия чуть не главную причину провалов советской политики в последние годы жизни Сталина, никак не могут членораздельно объяснить, как же это хороший и мудрый Сталин мог столько лет держать при себе столь плохого и вредного Берия, не разглядев его подлой душонки.

Обычно это объясняют тем, что Сталину нужен был именно хороший мастер репрессий, хотя такое утверждение вряд ли основательно.

Ведь Берия пришёл к руководству НКВД только в 1938 году. И он не только приостановил машину репрессий, но и выступил с инициативой сквозного пересмотра дел всех репрессированных за несколько предшествовавших лет. Хотя есть мнение, что это нужно было Берия для того, чтобы, бросив огромные силы чекистов на подобное занятие «эпохи раннего реабилитанса», затруднить выполнение ими текущих задач и тем ослабить советского государственного монстра. Достигнуты были и побочные эффекты. Во-первых, это возможность свалить все грехи на предшественника (Ежова). Во-вторых, рост авторитета среди чекистов (за счёт безжалостной чистки аппарата от тех, кто не верил в правильность и прочность курса на реабилитацию). Наконец, успокоение общественности и спад царившей стране в предшествовавшие годы шпиономании, тем более что уже ожидался поворот в отношениях с Германией в сторону дружбы. (Правда, Берия не одобрял сближение с Германией и считал, что не стоит подписывать пакт с Гитлером; при этом он не доверял также ни Англии, на Франции.)

Мавр сделал своё дело, мавр может уходить. Репрессии ослабли, справедливость восторжествовала, насколько это было возможно, общественность успокоена. И в начале 1941 года НКВД разукрупняют, из него выделяют самостоятельный наркомат государственной безопасности, военную контрразведку передают в наркомат обороны. Казалось, звезда Берия закатилась: под его началом остались, грубо говоря, только милиция и пожарные команды. А он, говорят, был рад такому повороту событий, потому что сам же эти преобразования и предложил. Работой в органах он не просто тяготился, и давно. Он знал, что рано или поздно шефа органов безопасности самого отправят в расход и спишут на него все репрессии и прочие злодеяния. Поэтому, когда за ним осталось только руководство НКВД и на него ещё была возложена ответственность за работу оборонной промышленности, он был рад вдвойне: и освободился от опасной должности, и остался крайне нужным Сталину.

В июне 1941 года Сталин получает множество предупреждений о намечаемом Гитлером в ближайшее время нападении на СССР. Сведения крайне противоречивы, раздаются и успокаивающие голоса: не может Гитлер, не сумевший пока одолеть Англию,  решиться на войну с такой могущественной державой, как СССР. И как раз 21 июня член Политбюро ЦК ВКП(б) Берия подаёт Сталину записку, в которой объявляет слухи о германском нападении ложными и провокационными.

Но 22 июня немцы нападают на Советский Союз. Сталин потрясён тем, что Гитлер его обманул, переиграл, но спокойно отдаёт распоряжения, будучи уверенным, что доблестная Красная Армия в ближайшие дни выбросит вон с советской земли наглых захватчиков. Ведь именно в этом убеждали его советские военачальники. «И на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом», — пели мы, мальчишки, в начале 1941 года.

Но события развиваются совсем иначе. Немцы стремительно продвигаются в глубь страны, руководство наркомата обороны даже не знает обстановки на фронтах, в плену оказываются сотни тысяч красноармейцев. Удручённый Сталин уезжает на дачу и пребывает там в одиночестве – как раз в тот момент, когда армия, партия, народ, страна ждут его слова.

И тут Берия находит способ вернуть своё прежнее влияние и даже усилить свои позиции в рядах советской правящей элиты. Говорят, именно он, вспомнив опыт Гражданской войны в СССР (а он во всякой ситуации изучал исторические прецеденты), когда всей жизнью страны управлял Совет обороны, предложил членам Политбюро поехать на дачу к Сталину с призывом взять всю полноту власти в свои руки в качестве председателя Государственного Комитета Обороны.

Известно, что Сталин не был обрадован, когда члены Политбюро явились к нему на дачу. Некоторые даже уверяли, что он испугался, думая, что его хотят отстранить от руководства и арестовать. Но когда он услышал, что предлагается создать ГКО, то спросил только, кто будет председателем. Услышав же, что власть останется у него, задал ещё один вопрос: кто станет членами ГКО. Тут Берия и назвал тех, кого включить в состав ГКО, в том числе и самого себя. Сталин согласился.

Война потребовала, чтобы все спецслужбы были собраны в единый кулак в составе НКВД. Члену ГКО, наркому внутренних дел Берия присваивают звание Генерального комиссара государственной безопасности, приравнивавшееся к званию Маршала Советского Союза.

Теперь Берия пришлось заниматься не реабилитацией жертв ежовщины, а ликвидацией вражеских шпионов и диверсантов и проведением диверсий, которые осложнили бы операции врага. Увы, многие работники, которые призваны были готовить к проводить такие диверсии, попали под молот репрессий, в том числе и во времена, когда НКВД возглавлял Берия. Нельзя не упомянуть и о том, что тогда отмечались многочисленные случаи, когда при отступлении наших войск врагу оставлялись невзорванными важные мосты через реки. Однажды при эвакуации были «потеряны» списки нашей резидентуры в тылу врага. Настораживали и иные промахи органов госбезопасности, но разбираться с этим Сталину, сверх меры загруженному руководством военными действиями, было некогда.

В октябре 1941 года, когда немцы стояли у ворот нашей столицы, Берия был единственным членом Политбюро, который считал, что Сталин должен оставаться в Москве. Он обещал Сталину превратить Красную площадь в аэродром, если обстановка потребует всё же эвакуации вождя. Тем самым он вновь оказался жизненно необходим Сталину.

В 1942 году на грани остановки оказалась работа железнодорожного транспорта, что грозило скорым поражением СССР в войне. «Железный нарком железных дорог» Каганович, в мирное время любивший рапортовать об успехах своей отрасли (а ему тогда давали огромные средства из бюджета), в военных условиях (когда нужно было использовать внутренние резервы) со своими задачами не справился. Возник вопрос, кого поставить во главе наркомата путей сообщения. В числе других называлась и кандидатура Берия, но он всеми силами от этого поручения отбивался, понимая, что с такой махиной, как железные дороги, он не справится. Наркомом на короткое время стал начальник тыла Красной Армии генерал Хрулёв.

А в 1943 году, когда стал очевидным коренной перелом в ходе войны, НКВД вновь был разделён, органы госбезопасности и военная контрразведка были выведены из его состава. Берия вновь остался руководителем милиционеров и пожарных, хотя в числе сопровождавших Сталина принял участие в работе Тегеранской конференции глав трёх держав. Именно там Сталин представил его главам союзных государств как «нашего Гиммлера».

Меня давно удивляли некоторые обстоятельства, связанные с судьбой сына Сталина Якова Джугашвили. Долгое время считалось, что Яков попал в плен к немцам, и Сталину было передано письмо от него. Думается, это тяжело отразилось на душевном состоянии Сталина. Дело было не столько в самом Якове (отец не очень жаловал своего первенца), а в том, что немцы использовали его имя, агитируя бойцов Красной Армии тоже сдаваться в плен. Недавно на основании графологической экспертизы было установлено, что письмо Якова отцу – фальшивка, искусная подделка. Берия, без сомнения, знал, какой душевной раной была для Сталина вся эта история. Почему же он, ас разведывательной работы, не предложил провести экспертизу тогда?

Звёздный час для Берия наступил в 1946 году. В СССР проглядели возможность создания атомной бомбы. И когда стало известно, что американцы вот-вот применят это оружие страшной разрушительной силы, у нас было принято решение немедленно развернуть работы по создание собственной атомной бомбы.

Был образован Специальный комитет при Совете Министров СССР. Во главе его Сталин поставил своего ближайшего соратника Молотова. Но дело шло плохо, Молотов с его пристрастием к бумажному, канцелярскому стилю руководства не находил общего языка с учёными-атомщиками. Берия искусно руководил потоками информации, пропуская к Сталину в первую очередь те документы и письма учёных, касающиеся атомного оружия, в которых отмечалась роль Берия и данных, полученных от разведки. (Первые разведывательные данные о ходе работ над атомным проектом в США были получены нашими чекистами ещё в бытность Берия во главе объединённого НКВД. Секретные данные передали западные учёные, страшившиеся монополии США в производстве атомной бомбы.) И Сталин вынужден был пойти навстречу учёным. 20 августа 1945 года он поставил во главе комитета Берия, согласившись освободить его от обязанностей наркома внутренних дел и назначив заместителем председателя Совнаркома СССР. Это было необходимо потому, что главе комитета подчинялись три важнейших отрасли народного хозяйства: энергетику, машиностроение и транспорт, не считая добычи сырья (в том числе урана и никеля).

Но почему учёные добивались назначения главой комитета именно Берия? Потому что академики того времени, особенно физики, в душе были диссидентами, и они чувствовали слегка диссидентский настрой  Лаврентия Павловича. Академик Семёнов вспоминал, как в разговоре с ним об академике Капице Берия произнёс фразу, какую немыслимо было услышать ни от кого из ортодоксальных коммунистов: «Такой талантливый человек, а работает на большевиков». Позднее генетики, гонимые в Академии наук, находили приют в институтах, находившихся в ведомстве Берия. Поэтому для учёных Берия был «свой среди чужих» партократов. А учёным, непосредственно работавшим над проектом атомной бомбы, он в эти годы, когда во многих областях страны люди пухли и погибали от голода и даже бывали случаи людоедства, создал фантастически благоприятные условия, в том числе и снабжение «по потребностям». И за каждый успешный результат на них проливался дождь наград и премий. Наверное, можно поверить академику Игорю Васильевичу Курчатову, когда он говорил: если бы не Берия, атомной бомбы у СССР долго ещё не было бы. Но то же самое можно сказать о множестве других дел, возлагавшихся на плечи Берия.

Кстати сказать, этот диссидентский настрой помогал Берия, позволял ему глубже вникать в суть изучаемых проблем. Ведь он смотрел на них с двух сторон – и с позиции партии, и с точки зрения диссидентов, это делало его взгляд более ёмким.

В распоряжение комитета Берия были выделены огромные ресурсы – денежные, материальные, интеллектуальные, людские. И Берия мог доложить Сталину о том, что советская атомная бомба создана и успешно испытана. Вот как описывает это, со ссылкой на свидетелей испытания бомбы, С.Семанов:

«Берия проявил в работе по руководству «атомным проектом» несомненный организаторский талант, хотя свою холодную жестокость вовсю проявлял и тут… Кульминация событий произошла в августе 1949 года… Вся зона на короткое время осветилась очень ярким светом. До прихода первой мощной взрывной волны осталось тридцать – сорок секунд… Раздался первый громовой рык… Курчатов застыл, произнеся только одно слово: «Вышло!»

Берия тепло, от всей души обнял Курчатова, потом Харитона… И всё произносил шёпотом в их лица: «Было бы большое несчастье, если бы не вышло!»…

Берия позвонил Сталину…»Она взорвалась! Как у американцев!». «Я уже знаю». И отбой.

Берия рассвирепел. Сталину, оказывается, уже доложили. Пока он лобызался с этими учёными, его опередили».

Это не единственный раз, когда Берия запаздывал, и его опережали, в последний раз это стоило ему жизни.

Сталину, конечно, было приятно, когда люди восхищались его гением, но открытой лести он не любил. И не терпел он болтунов, не умеющих организовать дело.  Берия Сталин не любил, но когда требовался человек-организатор важного для страны дела, подчас для предотвращения катастрофы, приходилось вызывать Лаврентия Павловича. А когда дело было сделано, Берия вновь отодвигали на вторые роли.

Сталин много раз обличал членов Политбюро в лени и неумении работать, в нежелании учиться. Они, действительно, устали от страшного напряжения в течение десятилетий и хотели, наконец, отдохнуть от трудов праведных. А Берия был полон энергии, и поручаемые ему задачи всегда успешно выполнял (правда, он умел и отказаться от тех дел, которые не принесли бы ему политических дивидендов).

У писателей Михаила Пришвина и Ионы Друцэ есть сходные высказывания, смысл которых можно передать так: немец хорош, когда речь идёт о делах возможных. Но когда требуется совершить невозможное, для этого больше всего подходит русский человек. Берия знал эту особенность русского человека и умел мобилизовать людей на невозможные достижения.

Берия говорил, что у Сталина нет человеческих привязанностей, люди для него – лишь инструменты для решения определённых задач. Он использует человека, а затем безжалостно отбрасывает. Если же этот человек к тому же в курсе некоторых дел, сведения о которых могли бы повредить репутации вождя, то такой человек не просто отбрасывался, но и уходил в небытие. И потому Берия считал, что залогом его выживания в среде, созданной Сталиным, является создание ситуаций, при которых он будет постоянно нужен вождю.

В то время как Сталин старел и терял нити управления партией и страной, Берия укреплял свои позиции в руководстве СССР. От былой его беззаветной преданности вождю не осталось и следа. Он всё более критически относился к Сталину и вырабатывал свой, альтернативный политический курс, несравненно более либеральный. А Сталин нуждался в Берия, потому что атомных бомб у нас было ещё много меньше, чем у США, и свёртывать атомный проект было невозможно. А менять на ходу его руководителя – значило бы загубить дело, да и назначить на место Берия было некого.

Сталин нуждался и в людях, способных к конструктивной критике его взглядов и действий. А вокруг были в основном люди, которые, выслушав указание вождя, щёлкали каблуками и спешили показать свою исполнительность. И по этой причине Сталину нужен был Берия, так же как и Маленков, который, как секретарь ЦК, видимо, не испытывал нежных чувств к Сталину, державшему в последнее время курс на ослабление влияния партии.

Сталин уже начинал бояться Берия. Ведь представление о всевластии вождя – не более чем миф. Возможно, Сталин и собирался убрать Берия, но не успел.

Так Берия и оставался заместителем председателя Совета Министров СССР и председателем специального комитета до дня смерти Сталина.

 

Что же предлагал Берия

 

Берия взошёл на советский политический Олимп поздно, в конце 30-х годов, когда руководящее ядро партии и государства уже сформировалось. Соблюдая правила политической и идеологической игры, принятые в сталинскую эпоху, Берия на публике выступал как марксист-ленинец и верный соратник Сталина. Однако он, видимо, вследствие более глубокого знания реальной жизни, чем у давно уже засидевшихся в своих кремлевских кабинетах соратников вождя, раньше других увидел несовпадение радужной картины успехов страны и подлинного её состояния. Ему казалось, что западная демократия открывает больше возможностей для всестороннего прогресса, чем общественная система, установившаяся в СССР. Это и привело его к конфликту с системой и с теми руководителями КПСС, которые привычно оценивали жизнь страны через призму марксистских догматов.

Начнём с разбора его внешнеполитических инициатив. Берия предлагал ликвидировать социалистическую ГДР и осуществить объединение Германии как миролюбивого демократического буржуазного государства. Мотивировал он это тем, что ГДР, требующая от нас повседневной помощи, – это гиря на ногах советской экономики. А объединённая Германия будет навеки благодарна СССР за согласие на её объединение и окажет нашей стране экономическую помощь. На мировой арене такая Германия служила бы противовесом США и Великобритании.

Против этой инициативы Берия выступил Молотов, поддержанный Хрущёвым. Эти деятели полагали, что социалистическая Восточная Германия будет служить привлекательной витриной, демонстрирующей преимущество «социалистического образа жизни», и своим примером увлечёт пролетариат Западной Европы, и не только Европы.

Парадокс здесь заключался в том, что всё получилось точно наоборот. Западная Германия стала витриной для Восточной. Началось массовое бегство немцев с востока на запад, а не в обратном направлении. Более того,  в июне 1953 года в Восточной Германии началось восстание, подавленное советскими войсками. И «наводить порядок» там Президиум ЦК КПСС послал именно Берия, который уже предложил отдать Восточную Германию Западу. А товарищи по Президиуму воспользовались отсутствием Берия, и заговор против него вступил в решающую фазу. Существует даже версия, высказывавшаяся и в печати, что восстание в Восточной Германии было спровоцировано Хрущёвым, Маленковым и Молотовым для того, чтобы отправить на его подавление Берия именно в это время.

Впоследствии советские руководители соглашались на объединение Германии по принципу «одна страна – две системы», то есть ГДР и ФРГ станут двумя частями нового государства, с сохранением социализма в одной части и капитализма в другой. А уж каковы будут перспективы социализма в соревновании с капитализмом – пусть об этом думают немецкие коммунисты. Но Горбачёв просто сдал ГДР Западу.

Берия, как и Сталин, был против расчленения Германии, потому что тогда главным для немцев станет стремление к воссоединению. Но Берия также полагал, что нам не следует аннексировать Восточную Пруссию, достаточно было бы создать там наши военные базы. А лучше всего, по его мнению, было бы для СССР вернуться к старым границам 1937 года.

Мне кажется существенным такой аргумент против позиции Берия в германском вопросе. Известно, что жители ГДР сразу после объединения Германии поддались чувству эйфории, но для большинства их вскоре наступило отрезвление. Несмотря на то, что Западная Германия вложила в экономику бывшей ГДР триллионы марок, восточные земли остаются менее развитыми, там выше безработица, ниже жизненный уровень населения. Но главное не в этом. И сегодня, спустя много лет, восточные немцы («осси», как пренебрежительно называют их на западе страны) в большинстве своём сожалеют о потере тех социальных благ, которые они имели в ГДР, и презирают своих западных собратьев («весси») за их бездуховность и тупую погоню за материальными благами. Западные немцы платят им плохо скрываемой ненавистью. Иными словами, социализм в ГДР пустил глубокие корни, и если не предательство горбачёвской клики, ещё неизвестно, как пошло бы развитие Центральной Европы.

Расчёт Берия на то, что объединённая буржуазная Германия станет нейтральной страной, подобно Австрии, вряд ли оправдался бы. Слишком велика была заинтересованность правящих кругов США в превращении Германии в мощную военную силу, способную противостоять Советскому Союзу в конфликте, который обе противостоящие стороны считали почти неизбежным (Надеюсь, я не раскрою военной тайны, если скажу, что советский Генеральный Штаб разрабатывал планы выхода наших танковых колонн к Ла Маншу в ответ на планы нанесения американцами ударов по крупнейшим городам СССР).

Берия считал, что и в других странах Восточной Европы не следует насаждать социализм советского образца. В частности, он отговорил Сталина проводить в Польше коллективизацию. По его мнению, лучше иметь в Польше не коммунистическое, а лояльное к СССР коалиционное правительство, в которое вошли бы и деятели окопавшегося в Лондоне эмигрантского кабинета министров. Дескать, те деятели вообще ничего делать не могут, а потому надо дать им почётные должности, на которых они доживали бы свой век.

Ещё до войны, когда решалась судьба пленных польских офицеров, находившихся в советских лагерях и свозимых в Катынь, Берия предлагал сохранить эту силу, чтобы использовать для создания союзной нам польской армии в случае, если Германия нападёт на СССР. Но Ворошилов, Маленков, Жданов, Молотов и Каганович видели будущую Польшу только социалистической, а её армию – рабоче-крестьянской, для которой пленные офицеры – классовые враги. Серго Берия пишет, что впоследствии Молотов признал свою неправоту в этом вопросе.

Самым лучшим решением Берия считал объединение славянских стран народной демократии в две федерации – вокруг Польши и Болгарии. Пусть лидеры этих демократических государств стоят за социализм, но не за большевизм. Он, видимо, понимал, что многовековая ненависть поляков (во всяком случае – польской шляхты) к России и русским вряд ли сделает возможным превращение Польши в нашего верного союзника.

Берия также полагал, что разрыв с Тито был ошибкой, и намечал её исправить. («Пусть югославы строят, что хотят».) В отличие от Сталина, рассматривавшего Югославию как важный плацдарм для проникновения в Западную Европу, Берия видел цивилизационную несовместимость России и западных славян, давно уже устремлённых в сторону Запада. Народы «стран народной демократии» Восточной Европы, хотя и стали нашими союзниками, всё-таки принадлежат к европейской цивилизации и чужды, если не враждебны, России, и никакой пролетарский интернационализм не сможет устранить эту их чужеродность нам.

По мнению Берия, проведение предлагаемой им политики позволило бы надеяться на прекращение «холодной войны», вину за которую он возлагал на Сталина. Более того, в новых условиях СССР мог бы рассчитывать на американскую помощь по плану Маршалла. Вероятно, он был просто не в курсе секретной договорённости между Рузвельтом и Сталиным.

Дело в том, что для США главная цель во второй мировой войне заключалась не в разгроме гитлеровской Германии. Победа над немцами была нужна им как средством для решения более важной задачи – развала Британской империи. США хотели вытеснить Англию из её колоний, ресурсы которых должны были быть поставлены под контроль американских монополий. Сталин тоже хотел развала колониальных империй, потому что рассматривал национально-освободительные движения в колониях как союзника в борьбе за победу социализма во всём мире. Потому-то Сталин гораздо чаще находил взаимопонимание с Рузвельтом, чем с Черчиллем.

Вот и по вопросу будущего послевоенного устройства мира у Сталина и Рузвельта была достигнута договорённость. По сути, это был план раздела мира между двумя сверхдержавами. СССР принял участие не только в создании Организации Объединённых наций, но и образовании «финансовой ООН» — Международного валютного фонда, в правлении которого решающую роль должны были играть две сверхдержавы. СССР даже заплатил солидный первоначальный взнос в МВФ. И первоначальные намётки будущего «плана Маршалла» тоже учитывали интересы Советского Союза. Но после смерти Рузвельта (которая произошла при загадочных обстоятельствах) президентом США стал Трумэн, ставленник совсем другой финансовой группировки, и в политике США произошёл резкий поворот.

Берия, видимо, не знал всех подробностей договорённости Рузвельта и Сталина и не разглядел хищнической сущности плана Маршалла в новой редакции, который преследовал цель, если бы наша страна его приняла, затянуть её в долговую кабалу и завладеть её природными ресурсами. Берия боялся разрыва союзнических отношений с Западом, установившихся у нас во время войны, потому что тогда терялась бы внешняя опора, нужная для установления в СССР демократического строя. Берия был убеждён в том, что Сталин вскоре развяжет новую мировую войну, которую он выиграет, но это будет иметь катастрофические последствия для всего человечества. До начала этой войны Сталин должен был, по мысли Берия, уничтожить противников этих его планов в своём ближайшем окружении. И борьба Берия против планов Сталина была для него борьбой за собственное выживание.

Берия считал ошибкой проарабскую позицию СССР в арабо-израильском конфликте и предлагал сделать ставку на Израиль, что обеспечило бы нам поддержку всей мировой еврейской диаспоры. Он всерьёз считал возможной помощь еврейского капитала в восстановлении разрушенной войной экономики СССР.

Сейчас, когда мир столкнулся с разнообразными проявлениями исламского терроризма, жертвами которого стали и тысячи наших соотечественников, стало очевидным, что в нашей позиции по ближневосточному вопросу был допущен известный перекос. И вообще в арабском мире не нашлось ни одной страны, в которой идеи социализма пали бы на благоприятную почву.

Среди намеченных им мер во внутренней политике было немало разумных. Начну с частности. Зачем советским людям, выходящим на первомайскую демонстрацию, нести портреты членов Президиума ЦК КПСС, тем более что они часто и не знали, кто на этих портретах изображён?

Берия настоял на прекращении «великих строек коммунизма», которые, как он считал, истощали экономику и служили лишь дымовой завесой усилившейся милитаризации страны. По его подсчётам, если бы десятую долю расходов на военные нужды употребить на производство товаров народного потребления, жизненный уровень трудящихся можно было поднять в четыре раза! Для чего строить сотни километров каналов, если народ голоден, разут и раздет? И прежде чем рыть каналы в пустыне, следовало бы поднять Нечерноземье. Заодно с о стройками, отдававшими гигантоманией, были прекращены и вполне оправданные работы из «сталинского плана преобразования природы». Например, прекратилось насаждение полезащитных лесополос, которые гарантировали бы от мертвящих засух большие территории в Европейской части страны.

Берия поручил группе специалистов составить подлинную историю СССР и КПСС, десталинизировав её, оценивая события и деятелей без ярлыков. Например, троцкизм надо рассматривать как идейное течение, а не как собрание шпионов иностранных государств. (Он даже распорядился об издании трудов Бухарина и Троцкого, а также Столыпина, Витте и ряда других деятелей дореволюционной России.) Такое изменение оценок бывших оппозиционных течений тоже должно было бы способствовать привлечению еврейского капитала в советскую экономику. Однако он не учитывал, что, встав на путь сначала идейной, а затем и политической борьбы, оппозиция, опасаясь поражения, способна и встать на путь прямого предательства национальных интересов, примеров чего не счесть в анналах истории, в том числе и российской (включая советскую).

Берия считал, что надо построить в Москве Пантеон для захоронения великих сынов и дочерей Родины, освободив Кремль от останков героев.

Думается, членам Политбюро пришлось бы по душе предложение Берия построить для них государственные дачи, с тем чтобы ныне занимаемые они могли передать детям по наследству. Но Хрущёв воспротивился этому, опасаясь, что такое решение может быть впоследствии использовано Берия как компромат.

Берия выступил инициатором проведения широкой амнистии заключённых. Под неё подпало свыше миллиона человек (всего в системе ГУЛага, по некоторым данным, находилось 2,5 миллиона узников). С одной стороны, это было как бы актом справедливости и милосердия. С другой, были амнистированы тысячи опасных преступников, которые и не собирались исправляться и жить честной трудовой жизнью. Это привело в «холодное лето 1953 года» к сильному всплеску преступности, но в то же время как бы давало основания для повышения роли МВД в жизни страны, что было наруку Берия.

Серьёзными были и предложения Берия по реорганизации Советского государства.

В качестве первого шага Берия считал необходимым передать управление экономикой и культурой союзных республик в руки национальных кадров и придать там национальным языкам статус государственного. Это, дескать, и будет выражением доверия национальных республик Центру. Далее предполагалось создавать национальные воинские формирования (против чего возражал маршал Жуков), позднее учредить национальные ордена.

У Берия были тесные связи с руководителями Татарской АССР, и он стремился сделать её союзной республикой и обеспечить ей выход к Каспийскому морю, обосновывая это тем, что Астрахань-то ведь не русский, а татарский город… В этом случае весь блок поволжских мусульманских территориальных образований получил бы прямой выход к союзным мусульманским республикам и даже к Ирану (через Каспий). А в Татарстане сепаратистские настроения имели глубокие корни!

А уж последующие шаги можно расценить, по сути, как предложение распустить СССР, освободить союзные республики от экономической зависимости от Центра, чтобы затем эти страны, став самостоятельными, создали новое объединение на добровольных началах. Он видел, что Европа идёт к экономической интеграции, но самостоятельные государства там останутся ещё надолго. А СССР, по его мнению, должен проделать обратный путь, так как экономически республики объединены и требуется лишь обеспечить возрождение наций. При таком развитии событий Европа станет противостоять не СССР, а Соединённым Штатам. И американцы вынуждены будут уйти из Европы.

Берия понимал, что ликвидировать ненавистную ему КПСС в ближайшие годы невозможно, поэтому нужно постепенно сводить её роль на нет. Ещё при жизни Сталина он говорил, что партия в СССР занимается не своим делом, руководит экономикой, не отвечая за результаты своего руководства. Партийное руководство нужно было, пока мы использовали буржуазных специалистов, а теперь все наши кадры советские, зачем за ними нужен контроль? Надо, чтобы страной управлял не ЦК КПСС, а Совет Министров СССР. А партия путь занимается идеологией, воспитанием, культурой, формированием нового человека. В партии потому и процветают интриги, что она не имеет собственного дела. Пусть партия, если не может руководить и нести ответственность за результаты своей деятельности, хотя бы не мешает развитию экономики.

Берия способствовал смягчению отношения Сталина к религии и Церкви. Но если Сталин руководствовался при этом соображениями пользы для государства, то Берия, вероятно, видел в религии силу, которая смогла бы если не противостоять ненавистному ему марксизму, то хотя бы ослабить влияние этого учения пусть и на небольшую часть общества. Кроме того, он хотел, чтобы государство пошло навстречу не только Русской Православной Церкви, но и Ватикану. Обосновывал он это желанием сохранить канал для влияния на Запад и получения информации оттуда, хотя не исключено, что он хотел создать условия для возникновения в нашей стране ещё и церковного раскола.

Нетрудно понять, что Берия не очень почитал Маркса, считая, что теория марксизма заводит социалистические страны в тупик. А Ленина, приведшего партию к захвату власти, но не знавшего, что делать дальше, Берия вообще считал не способным ни на что, кроме интриг. И у него в спецхране было собрано множество документов, показывающих не созданный пропагандой благостный образ Ленина, а подлинный – циничного и жестокого правителя, который этой жестокостью прикрывал свою неспособность не только решать, но даже и понимать вставшие перед страной новые задачи. Когда сын Берия Серго по молодости стал чересчур восхищаться Лениным, отец принёс ему одну из папок с такими материалами и тем избавил от этого вида идолопоклонства.

Берия не просто с удовлетворением воспринял решение Сталина о роспуске Коминтерна, «рассадника интриганов и стукачей», но и высказался в домашнем кругу о партии, в состав руководства которой он сам входил: «Даже наши партийные органы, эти сборища скорпионов, далеки от Коминтерна». Ненавидел он и политорганы в Советских Вооружённых силах.

Если говорить по сути, то Берия предложил деидеологизировать жизнь страны. Вопрос о том, нужна ли обществу идеология или она только мешает его развитию, нуждается в отдельном рассмотрении. Но Берия ведь не мог не понимать, что партия уже осталась без передовой идеологии. Руины марксистской идеологии ещё оставались каким-то препятствием на пути идеологии буржуазной, которая проникала в СССР по тысячам каналов. И полная деидеологизация означала бы в тех условиях только капитуляцию пред буржуазной идеологией, что мы и наблюдаем сегодня.

Если отвлечься от конкретной обстановки тех лет, то в предложениях Берия было немало разумного. Но даже то, что в них можно было считать в общем правильным, по большей части оказывалось несвоевременным или, по крайней мере, нуждавшимся в идеологической подготовке, причём с позиций, Берия совершенно чуждых.

Но главное слабое место в воззрениях Берия было то, что он не понимал русского народа и величайшего, всемирно-исторического значения нашего главного достижения — советского образа жизни.

В русском народе Берия видел лишь носителя рабской психологии, управлять которым можно лишь с помощью большой дубинки. И, соответственно, в большевизме и диктатуре пролетариата он заметил лишь одну, репрессивную, сторону.

Как ни рядился Берия в одежды верного ученика Ленина – Сталина, как высоко ни поднимался в партийной иерархии, он по своему мировоззрению остался мелким буржуа. В этом отношении показательны следующие примеры.

Сталин, видя, как рассыпается фронт в первые дни войны, в ярости спрашивал: «Где же этот ваш проклятый рабочий класс?» Он не мог понять, почему тысячи и тысячи бойцов и командиров отступают, даже убегают без боя, а десятки тысяч сдаются в плен. И Берия ему объяснял: потому что они не собственники. Если бы они владели собственностью, то сражались бы как львы.

Не знаю, почему Сталин не возразил ему: во французской армии было немало собственников, однако она не стала по-настоящему сражаться с немцами, а отдала свою страну под пяту оккупантов. Мелкий буржуа готов отстаивать свою собственность, когда покушаются непосредственно на неё, в одиночку, но о народе, стране, национальных интересах и национальном достоинстве у него голова не болит. С другой стороны, в России, когда на неё напал Наполеон, не только крестьяне, но и купцы, и дворяне жгли свои дома со всем имуществом, но не покорялись вторгшемуся врагу. Это сейчас у нас всячески насаждают идею о мелком собственнике как главной силе общества, но она до сих пор не очень приживается в России.

Берия, мечтая об установлении в СССР буржуазной демократии, делал ставку на советских солдат и офицеров, прошедших по дорогам войны не только своей страны, но и половину Европы. По его убеждению, эти люди, увидевшие, что «освобождённые» от ига капитала живут в свободном обществе и материально обеспечены гораздо лучше своих «освободителей», вернувшись домой, захотят перестроить жизнь страны на тех же началах, какие сделали западное общество богатым. Но, к его удивлению, советские люди, русские солдаты и офицеры не стали «новыми декабристами», они отнюдь не желали такой перестройки и не понимали тех, кто мечтал об установлении у нас западного строя жизни.

Советский строй даже в том несовершенном виде, в каком он сформировался при Сталине, оказался для русских людей гораздо более своим, чем желанный Берия строй западной демократии.

Если представить проблему в самом упрощённом виде, то она будет выглядеть примерно так.

Общества, цивилизации, экономические системы можно разделить на два типа – целеустремлённые и рыночные.

Общества, в которых люди вышли из животного состояния, стремятся стать лучше, совершеннее, справедливее, и потому у них есть идеал. Это и отличает человека, вышедшего из животного состояния, от человека, остающегося животным. Классики марксизма так и понимали коммунизм – «окончательный выход человечества из животного мира». Необходимость подъёма человечества на более высокую ступень нравственного развития – одна из центральных тем русской культуры, в особенности литературы. Герой рассказа Чехова «Дом с мезонином» страдал от того, что «человек остаётся самым хищным и нечистоплотным животным на земле».

В обществах целеустремлённого типа велика роль государства, экономики управляется централизованно. Но в них должна быть обеспечена и достаточная свобода личной инициативы, в противном случае они быстро вырождаются.

Общества же рыночные, в которых люди стремятся просто урвать всё, что можно, для себя, для своей семьи, для своей корпорации, по большому счёту представляют собой стада животных.

Целеустремлённые общества, в свою очередь, можно разделить на утопические, государственно-социалистические и реально-социалистические. К утопическим обществам можно отнести, в частности, коммунистические (по Марксу и по Ленину) и нацистские («Третий рейх» по Гитлеру). Государственно-социалистическим можно назвать советское общество при Сталине. Зачатки реального социализма прослеживались в России 20-х годов прошлого века – в период от ликвидации нэпа до установления сталинского режима.

Рыночные общества – это общества хищнические, даже если они государственно-рыночные (как на современном Западе) или с господством транснациональных корпораций (куда ведут мир современные глобалисты). В период упадка рыночные общества превращаются в бандитские (что мы видим на примере современной России).

От общества государственного социализма наша страна должна была идти вперёд, к обществу реального социализма. Берия же, как и все предыдущие и последующие реформаторы либерального толка, звал и тянул страну назад, к демократии западного типа, то есть обратно в животный мир. Следовательно, в политике он был реакционером.

Это делало Берия неадекватным стране, жизнь которой он собирался так круто перестроить. Поэтому можно быть уверенным в том, что если бы даже его не устранили, по большому счёту он не смог бы стать вождём страны, руководителем народа. Однако крови, при неблагоприятном развитии событий, он мог пролить много, попутно разрушив эту чуждую ему страну. А потому его устранение с политической арены СССР в целом надо считать положительным явлением.

Берия рассчитывал убрать своих коллег по руководству партией и страной, предварительно запугав их тем, что расскажет об их непосредственном и активнейшем участии в массовых репрессиях, и готовил новый съезд КПСС. Если бы его план удался, то мы услышали бы доклад не о враге народа Берия, а о врагах народа Хрущёве, Маленкове и других соратниках Сталина. Но он совершил ряд ошибок, и противники его опередили.

Нетрудно убедиться, что почти всё, что предлагал Берия, впоследствии осуществили частично Хрущёв, а остальное – Горбачёв и Ельцин. Не случайно и такой либеральный «реформатор», как Александр Яковлев, положительно оценивал многие шаги Берия. Значит, Берия был не продолжателем дела Сталина, а скорее предшественником Горбачёва.

Осталось проследить, как развивались события в стране и её руководстве после того, как суть затеянной Берия «перестройки» стала ясной остальным членам Президиума ЦК.

 

А табачок врозь

 

Первой дала трещину дружба Хрущёва и Маленкова. Сразу после вступления их на свои новые посты они держались на равных, однако постепенно Хрущёв стал, как принято говорить в таких случаях, всё больше «тянуть одеяло на себя». Сказать по правде, у него были для этого все основания.

Когда Хрущёв вернулся с Украины и снова стал первым секретарём парторганизации Москвы и Московской области, его поразило запустение подмосковных деревень, даже расположенных в часе езды от столицы. Маленькие колхозы, в которых если что и выдавали на трудодень, то сотню-другую граммов зерна, всюду царили бездорожье и повальное пьянство крестьян. Всё это было резким контрастом с колхозами Украины. А за сельское хозяйство отвечал в Политбюро Маленков, который в этом деле совершенно не разбирался.

Маленков считался вторым (после Сталина) человеком в партии, но он был типичный аппаратчик. «Писарь», — говорил о нём Сталин; дескать, резолюцию он вам напишет грамотно, а конкретное дело ему поручать нельзя, он его не знает. Это было не совсем справедливо. Ведь во время войны Маленкову, как члену Государственного Комитета Обороны, поручалось контролировать производство некоторых видов вооружения, а позднее, когда Берия возглавил атомный проект, Маленков отвечал за работы по созданию ракет. Но Хрущёв считал, что на этих участках работы Маленков чувствовал себя крайне неуютно. Хрущёв, бывший членом Военного Совета фронта во время Сталинградской битвы, видел, как Маленков, командированный Сталиным на Сталинградский фронт, показал свою полную некомпетентность в военных вопросах. Зато мастер аппаратной игры он был первоклассный, что часто воспринимается как отрицательная характеристика. Между тем для политика и организатора знание механики аппаратной борьбы совершенно необходимо. Хотя некоторые авторы именно Маленкова считают главным организатором «ленинградского дела» и ряда других подобных акций, что не прибавляло ему популярности в партии, он в первые месяцы после смерти Сталина сумел внести свой весомый вклад в обеспечение мирного перехода к последующим преобразованиям.

Однако, по мнению Хрущёва (повторяю, не совсем справедливому), и на новом посту председателя Совета Министров СССР Маленков, не проявил себя компетентным руководителем. Хрущёв на заседаниях Президиума ЦК всё чаще поправлял своего незадачливого коллегу и постепенно брал инициативу в постановке и решении обсуждаемых вопросов в свои руки.

Маленков обижался, но однажды, когда он опоздал на заседание Президиума ЦК КПСС, Хрущёв уже прочно занял место председателя, а вошедшему Маленкову предложил вести протокол. И больше уже Маленков на равных с Хрущёвым не выступал.

Но Маленков неверно оценил обстановку в руководстве страной в целом. Во-первых, он решил, что раз его уже назначили председателем Совета Министров СССР, то помощь Берия ему уже ни к чему. Более того, он стал опасаться, что Берия, считавший пост премьера самым главным в стране, теперь будет стремиться занять эту должность. Если Берия ещё и вступит в союз с Хрущёвым, направленный против него, Маленкова, то премьеру своего поста не удержать.

Вообще-то эти опасения Маленкова были не совсем без оснований. Одно время в литературе появлялись сообщения о сговоре Хрущёва, Булганина и Берия против Маленкова. Хрущёв предполагал использовать Берия, чтобы поставить на пост председателя Совета Министров СССР более близкого ему Булганина, которым он мог манипулировать (этого он добился через два года). Хрущёв мог рассчитывать и на то, что ему удастся, проводя свои непопулярные меры, сделать это руками Берия, чтобы затем самому уйти от ответственности. Он, признававшийся, что у него руки по локоть в крови жертв репрессий, сумел ведь впоследствии представить дело так, будто виноваты в истреблении невинных работников другие соратники Сталина, а не он.  Впрочем, этот якобы союз с Берия, возможно, был нужен Хрущёву для усыпления бдительности своего главного противника и для прикрытия собственных планов совсем другого рода.

У Берия тоже был интерес в смещении Маленкова. К тому же Берия допустил большой просчёт: он составил досье на Маленкова, собрав документы, свидетельствующие о его ведущей роли в самых главных делах периода массовых репрессий. Показав это досье Маленкова, Берия считал, что тем самым запугал и нейтрализовал его. Эффект же получился обратный, Маленкову захотелось избавиться от человека, который так его шантажировал. И потому Маленков, обычно тонко чувствовавший, откуда дует ветер, сдержав своё раздражение, решил сблизиться с Хрущёвым, чтобы отдалить его от Берия.

Это была роковая ошибка Маленкова, которая коренным образом изменила расстановку политических сил. Хрущёв будто только и ждал этого момента, и во время прогулки в подмосковном лесу сумел убедить Маленкова в необходимости устранения Берия.

Затем Хрущёв вовлёк в заговор Молотова. Берия вернул Молотову любимую жену, которая при Сталине была арестована и отбывала ссылку далеко от Москвы. И всё же Молотов, встречавший в штыки многие инициативы Берия, не только сам включился в заговор, но и стал связующим звеном между Хрущёвым и старыми членами бывшего Политбюро. Вскоре в заговор были вовлечены Каганович, и Ворошилов.

Все эти действия заговорщиков совершались тайно, только при личных встречах в уединённых местах, без использования телефонов, которые у всех у них прослушивались. Если вспомнить, насколько велика там была вероятность предательства, то надо признать, что заговорщики рисковали головой.

 

Роковой просчёт Лаврентия Берия

 

Берия в принципе мог бы нейтрализовать своих оппонентов 5 марта, сразу после смерти Сталина. Даже Жуков, не питавший дружеских чувств к Берия, считал, что именно так и нужно было поступить. Берия этого не сделал, может быть, опасаясь обвинений в «бонапартизме». А теперь у него не было возможности немедленно взять власть в свои руки, потому что для этого ему надо было расставить своих людей не только в органах госбезопасности, но и в других структурах, он пока не имел опоры ни в Вооружённых силах, ни в партийном аппарате. Позднее Горбачёв, избранный Генеральным секретарём ЦК КПСС, оказавшись примерно в таком же положении, постепенно, усыпляя бдительность соратников пустопорожними речами, укреплял свои позиции, и лишь потом, собрав рядовых членов ЦК пенсионного возраста, поблагодарил их за службу Родине и предложил им написать заявления об отставке, что они тут же и сделали. После этого руки у него были развязаны, он уже успел расставить на ключевые посты своих людей – типа Александра Яковлева и Эдуарда Шеварднадзе.

А у Берия таких возможностей не было, да и долго ждать он не мог. Впрочем, создаётся такое впечатление, что Берия и не намеревался устранять ни Маленкова, ни Хрущёва, сознавая, что второй раз подряд во главе России – СССР не может стать грузин. Ему, видимо, казалось, что достаточно будет приставить к Маленкову и Хрущёву своих «комиссаров» в качестве заместителей, без визы которых ни одно распоряжение «первых лиц» не будет иметь силы.

Здесь он мог опираться на опыт прежних лет. При Сталине любое постановление Совета Министров скреплял своей подписью не только он сам, председатель, но и управляющий делами (Чадаев).

Точно так же указы Президиума Верховного Совета СССР подписывали председатель (Шверник) и секретарь (Горкин). Теоретически председатель Президиума Верховного Совета мог подписать любой указ. Но на практике указ вступал в силу только после того, как секретарь Президиума скреплял его печатью и давал указания о регистрации в книге и снятии надлежащего количества копий для рассылки в соответствующие инстанции.

Да и директор предприятия мог подписать любой документ, но если бумага имела отношение к финансам, то под ней должен был поставить свою подпись и главный бухгалтер. Допустим, главный бухгалтер возражал, а директор не соглашался с его доводами. Тогда главбух ставил свою подпись, но одновременно должен был сообщить о факте неоправданного, по его мнению, расходования средств своему вышестоящему начальнику. Не говоря уж о том, что все действия хозяйственников находились под контролем партийных органов, которые наблюдали за соответствием этих действий политической  линии, заданной ЦК. Так что у Берия, думается, был расчёт на то, что он станет фактическим главой страны, диктатором, даже если формально первыми лицами её будут Маленков и Хрущёв.

А это была уже роковая ошибка Берия. Хрущёв был не из тех, кто смиренно согласился бы играть роль чьёго-то ставленника. Он слишком долго маскировался под безобидного и лишённого амбиций простачка при Сталине, чтобы теперь, когда перед ним открылась возможность осуществить свои планы социально-экономических преобразований (замечу сразу – зловещие, о чём речь пойдёт ниже), теперь плясать под дудку какого-то Берия.

В обстановке, когда старые члены бывшего Политбюро пребывали в оцепенении после смерти Сталина, а Хрущёв затаился, вынашивая свои планы прихода к единоличной власти, Берия оказался единственным активно действующим членом руководства партии. Удача в проведении первых намеченных им мер повергла его в состояние некоторой эйфории и ослабила обычно присущую ему бдительность. К тому же он знал, что после смерти Сталина в руководящей элите  было достигнуто негласное соглашение о том, чтобы не прибегать к расстрелам по политическим мотивам. А о том, чтобы его могли просто снять с занимаемых им постов, он и думать не хотел. Ещё намного раньше он говорил, что попытка устранить его приведёт к восстанию чекистов, а это такая угроза, которую не может игнорировать никакая власть. И для него было полной неожиданностью его устранение заговорщиками, руководимыми Хрущёвым.

 

Правильны ли предъявленные Берия обвинения

 

Принято считать, что Берия пал жертвой борьбы за власть, а предъявленные ему обвинения – пропагандистские измышления, основанные на различных фальшивках. Так ли это?

То, что противники Берия стремились всячески его очернить и во многом его оклеветали, несомненно. И что обвинения, предъявленные ему, выглядели тогда совершенно неправдоподобно, тоже факт. Но со времени суда над Берия прошло ровно пятьдесят лет, и в свете того, что произошло со страной за это время, многое в приговоре преступнику выглядит совсем иначе. Разберём некоторые из пунктов обвинения.

Ну, такой пункт, как стремление к захвату власти, можно опустить. В этом грехе были повинны и Хрущёв, и Маленков, а впоследствии и многие другие руководители страны. Конечно, если под захватом власти понимается и физическое устранение соперников, то его придётся считать преступлением.

Более важным надо считать обвинение в желании ликвидировать советский рабоче-крестьянский строй, осуществить реставрацию капитализма и восстановить господство буржуазии. Допустим, Берия не хотел прямо восстановить капитализм. Но он, несомненно, полагал, что власть должна быть не рабоче-крестьянской, а общенародной, демократической, без диктатуры пролетариата или какого-либо другого класса общества. Желание в известном смысле можно считать похвальным, но события в нашей стране, происшедшие после августа 1991 года, должны убедить и слепого в том, что устранение КПСС как руководящей и направляющей силы общества, без выработки правильной идеологии, выражающей назревшие потребности государства, может обернуться только распадом этого государства. Возможно, Берия этого не мог предполагать, субъективно это его в какой-то мере оправдывает, но объективно не делает его намерения менее преступными.

Берия обвинили в подрыве дружбы народов СССР. Возможно, Берия стремился лишь создать более благоприятные условия для роста национальных кадров, занятых в партийных, советских и хозяйственных органах союзных республик, их творческих работников. Но мы ведь видели, во что вылилась такая забота после 1991 года. Там, где нет твёрдого централизованного руководства идеологической жизнью всей страны, вместо роста национальных кадров воцарился разгул националистических и сепаратистских настроений. Под этот националистический угар подпали (надеюсь, на время) широкие народные массы, которые сейчас горько сожалеют об утраченных достижениях и ценностях социализма. Партийная элита союзных республик возглавила националистические движения, требовавшие независимости от Центра, и СССР распался, точнее – был развален совместными усилиями перерожденцев и предателей в центре и на местах, при всесторонней поддержке реакционных кругов Запада.

А как отнестись к обвинению Берия в том, что он был английский агент, иностранный шпион? У него, несомненно, были какие-то контакты с Западом через своих агентов, среди которых, вероятно, были и двойные агенты, работавшие как на СССР, так и на иностранные разведки. Ведь он установил контакты с Ранковичем («югославским Берия») задолго до того, как между руководством СССР и СФРЮ возникли официальные связи. Но если убедительные доказательства его прямой шпионской деятельности пока и не представлены, то по крайней мере «агентом влияния» Запада, первым в советском руководстве, проводником либеральной буржуазной идеологии и диссидентских взглядов Берия несомненно был.

Так что если обвинения, предъявленные Берия, тогда казались многим смехотворными, то по прошествии времени, как это ни странно, они оказались весьма обоснованными. И устранение Берия, повторю ещё раз, было явлением положительным. Оно было бы совсем положительным, если бы не открыло дорогу к власти гораздо более серьёзному врагу советского строя – Хрущёву, о чём пойдёт речь в следующей главе.

 

Михаил АНТОНОВ. КАПИТАЛИЗМУ В РОССИИ НЕ БЫВАТЬ!

 

Глава пятая. НИКИТА ХРУЩЁВ — ОБОРОТЕНЬ ВО ВЛАСТИ

 

Наверное, это самая страшная глава в моём обзоре.

После ареста Берия Никита Хрущёв скоро стал фактически единовластным правителем в партии и стране. Он окончательно подмял под себя Маленкова, а через два года добился его отставки с поста председателя Совета Министров СССР. Маленкова назначили министром электростанций, а главой правительства стал Николай Булганин. А ведь сам Хрущёв писал впоследствии в своих мемуарах: «…Булганин – очень поверхностный, легковесный человек. Он не влезал глубоко в хозяйство, а в вопросах политики мог считаться аполитичным, никогда не жил бурной политической жизнью… Он работал в железнодорожной ЧК по борьбе с мешочниками, а потом его выдвинули директором завода. Директором он был, видимо, по тем временам неплохим. Он ведь имел среднее образование, что тогда было редким явлением. Директорами, как правило, становились рабочие. Каганович его называл бухгалтером. Верно, по стилю работы он был бухгалтер».

Хрущёв был при Сталине членом Политбюро ЦК партии, много лет возглавлял столичную парторганизацию и знал руководящие кадры страны не хуже тех, кто в ЦК отвечал за кадры. А страна наша тогда талантами не обнищала, и на должность председателя Совета Министров СССР он мог бы подобрать достойнейшего кандидата.

Зачем же Хрущёв, знавший, что Булганин – всего лишь вчерашний борец с мешочниками, потом директор завода, бухгалтер по стилю работы, рекомендовал его на пост главы правительства? Это – первая загадка, которую он задал таким назначением.

Конечно, в период, пока его власть не стала абсолютной, Хрущёву надо было иметь в качестве главы правительства своего приятеля, причём такого, который уже входил в состав правящей элиты. Но скорее всего Хрущёв сделал это для того, чтобы иметь на этом посту не просто своего человека, а именно такого, которым легко манипулировать и, значит, фактически управлять и правительством, а в случае явных провалов можно было свалить на него вину.

Впрочем, через три года и в этом прикрытии надобность в прикрытии для Хрущёва отпала, и он сам стал и Первым секретарём ЦК КПСС, и председателем Совета Министров СССР, то есть сосредоточил в своих руках такую же «необъятную» власть, в какой в своё время упрекали Сталина.

 

От какого наследства мы отказывались

 

Очевидно, новому руководителю пришлось, вступив на вершину власти, провести инвентаризацию того, что ему досталось от великого предшественника.

Внешне всё выглядело просто замечательно. СССР был одной из двух сверхдержав мира и лидером социалистического лагеря, объединявшего треть человечества. Однако это величие уже трещало по всем швам вследствие неспособности прежнего руководства ответить на новые вызовы времени.

Сам Хрущёв писал впоследствии в своих «Воспоминаниях» (М., 1997, с.336): «В 1954 году мы были ещё нищие, жрать было нечего, в ряде мест голодали». Поэтому ему, столкнувшемуся с острой нехваткой продовольствия во многих регионах страны, первым делом нужно было разобраться с тем положением, какое сложилось в сельском хозяйстве — самой вопиюще отсталой отрасли экономики.

Далее ему пришлось убедиться в том, что промышленность, на бумаге выполнявшая и перевыполнявшая планы производства, давно уже во многом «работала сама на себя». Производство средств производства росло намного быстрее, чем производство предметов потребления. Но и предприятия, работавшие на потребителя, гнали «вал», товаров было много, но того, что нужно покупателю, часто не было в продаже. Людям приходилось либо искать желаемое подолгу, отстаивая длинные очереди, либо покупать у спекулянтов.

Вся страна напоминала строительную площадку, на которой давно уже не бывали строители, потому что им было выгоднее рыть котлованы и закладывать фундаменты, чем возводить стены и выполнять отделочные работы.

Хотя голод и лишения первых послевоенных лет остались позади, жизненный уровень народа оставался крайне низким, в городах ощущался острейший жилищный кризис, и доклады КГБ говорили, что терпение широких масс трудящихся не беспредельно.

СССР был окружён военными базами США и других стран НАТО. Хотя в Европе Советская Армия в случае войны могла рассчитывать на победу, США оставались для неё недосягаемыми, тогда как они могли наносить удары, в том числе и атомные, по важнейшим центрам нашей страны. Атомная бомба у нас уже была, на подходе была и водородная, но средствами доставки их за океан мы не располагали.

Социалистический лагерь ещё существовал, но уже выпадение Югославии показало его непрочность, и накапливалось всё больше доказательств того, что Китай собирается оспорить советское лидерство и вообще проводить политику в своих национальных интересах, часто противоречащих нашим.

Словом, при показном благополучии страна стояла перед сложнейшими и трудно разрешимыми проблемами.

Ничего не менять в сложившейся ситуации было невозможно. Как справедливо отмечают В.А.Лисичкин и Л.А.Шелепин в своей книге «Третья мировая информационно-психологическая война» (М., 1999), «принцип управления экономикой как единой фабрикой оптимален лишь до некоторых критических размеров». Нужны были новые подходы, однако «в СССР эти возможности не были реализованы из-за устаревших теорий и методов, которые были правильны раньше, но во второй половине ХХ века оказались неадекватными существующей реальности» (с. 15, 16). Надо сказать больше: идти вперёд можно было, только совершив прорыв, в первую очередь в теории, в идеологии, в осмыслении целей нашего существования и путей развития. Если такого прорыва не будет, то объективно становился возможным только один путь – назад, с отказом от важнейших завоеваний социализма, хотя поначалу это отступление и было бы закамуфлировано социалистическими и демократическими лозунгами.

То, что страна выбрала этот путь отката назад, во многом зависело от личности нового её лидера. Чтобы понять это, следует посмотреть на его политическое прошлое.

 

Этапы политической карьеры Хрущёва

 

«Темно и скромно происхождение нашего героя», — писал Гоголь о Чичикове. То же можно сказать и о Хрущёве, в своё время много говорили о том, что биография его фальсифицирована. В частности, известный партийный и государственный деятель Д.Т.Шепилов утверждал, что все россказни о ранней революционной деятельности Хрущёва – ложь. Не стану здесь пытаться восстановить истинную картину жизненного пути Хрущёва, а ограничусь кратким разбором его политической карьеры, легко восстанавливаемой по документам.

 

В стане троцкистов. Давно ходили слухи о том, что в начале своей политической карьеры Хрущёв был троцкистом, но при Сталине говорить такое о члене Политбюро было опасно, да и в правление самого Хрущёва подобные разговоры, мягко говоря, не поощрялись. Уже после отстранения Хрущева от власти мне не раз доводилось читать и слышать об этом. Высказывался на эту тему, в частности, видный деятель партии П.К.Пономаренко. Да в этом не было ничего удивительного. Ведь Хрущёв после короткого периода партийной работы на Царицынском фронте начинал свою карьеру в Донбассе в годы нэпа, который, пожалуй, сильнее всего ударил как раз по угольной промышленности.

Напомню, что в марте 1921 года топливную промышленность перевели на хозрасчёт. Из 959 работавших шахт Донбасса (не имевших никакой механизации) в собственности государства оставили 288, а 400 сдали в аренду, остальные же просто закрыли. За исключением обязательных поставок угля железным дорогам, остальной уголь нужно было продавать на рынке. Чаще его приходилось обменивать на хлеб. Шахтёров лишили государственных  поставок продовольствия, их увольняли, потому что не было наличных денег на зарплату. На шахтах начался голод, были даже случаи голодной смерти. Шахтёры плели лапти для себя, а для крестьян производили телеги и плуги. Они испытывали страшную жилищную нужду, в бараках царили пьянство и бескультурье, главным развлечением была игра в карты.

Ясно, что такая жизнь вызывала недовольство шахтёров, и потому среди них были широко распространены троцкистские взгляды, поскольку из всех вождей партии в те годы против нэпа выступал только Троцкий.

Троцкистские взгляды исповедовали даже многие «красные» казаки. Видимо, герой «Поднятой целины» Шолохова Макар Нагульнов, живший думой о мировой революции, был литературным воплощением этого типа партийца того времени.

Сам Хрущёв, видимо, не страдал от голода, всё-таки он уже принадлежал к числу руководителей, хотя и низового уровня. Он всегда вспоминал о нэпе как о времени возрождения страны, когда в магазинах появились продукты. О том, что продукты были доступны лишь тем, у кого есть деньги, он умалчивал (а я встречал людей, живших во времена нэпа, и они рассказывали, насколько тяжела была тогда жизнь московского рабочего средней квалификации, а тем более безработного, хотя, наверное, не столь ужасна, как жизнь шахтёра Донбасса). В этом смысле можно сказать, что по своим взглядам он был скорее бухаринцем, чем троцкистом. Но, поскольку он всегда был на стороне тех, кто составляет большинство и потому может послужить опорой в его карьере, не мудрено, что троцкистские взгляды им полностью разделялись.

Впоследствии, как писал Ю.В.Емельянов, Хрущёв «разоблачил» десятки тысяч мнимых троцкистов, отправив их на мучения и пытки. «Хотя бывший троцкист Хрущёв давно отрёкся от Троцкого, он невольно выполнял программу дестабилизации, провозглашённую Троцким из Мексики в 1938 году».

Точку в этом вопросе поставил Сергей Хрущёв, сын Никиты Хрущёва, в своей книге «Рождение сверхдержавы» (М., 2000). Он описал ход исторического заседания Президиума ЦК КПСС, на котором старые члены этого органа, бывшие ближайшими сподвижниками Сталина, пытались снять Хрущёва с поста первого секретаря ЦК КПСС. Там есть такая фраза: «Отец… свои троцкистские заблуждения признал, но напомнил Кагановичу, что даже Сталин, знавший об этой истории, в 1937 году не счёл нужным акцентировать на ней внимание» (с.206)..

Сам Хрущёв говорил, что вытащил счастливый билет. Можно даже добавить: не однажды. Его заметил Каганович, и он стал делегатом ХIV партконференции с совещательным голосом, а на ХV съезде уже обладал правом решающего голоса. Скоро Кагановича отозвали в Москву, партийную организацию Украины возглавил Косиор. И тут Хрущёву улыбнулась  главная удача – ему удалось добиться посылки его на учёбу в Москву, в Промышленную академию имени Сталина – главную кузницу руководящих хозяйственных кадров страны.

Его не хотели принимать в академию. Ведь у него не было достаточного общего образования: он окончил церковно-приходскую школу, а затем учился на рабфаке при техникуме в Донбассе, но не закончил его в связи с переходом на партийную работу. До конца жизни он даже с некоторой гордостью говорил, что у него пятиклассное образование, однако и это было преувеличением (порой он проговаривался, что ходил в школу «две зимы»). В архивах сохранились документы с его резолюциями типа «Азнакомица». Подобно Кагановичу, он ничего сам не писал, чтобы не выдавать своей полной неграмотности. Не обладал он и необходимым стажем руководящей работы. Но Хрущёву снова помог Каганович, и его в академию приняли.

 

В среде бухаринцев. В 1929 году в академии было засилье сторонников Бухарина, и Хрущёв, надо думать, поначалу был вынужден примкнуть к ним, хотя это его биографами и скрывается. Иначе он просто не смог бы войти в актив парторганизации (а его там избрали членом ревизионной комиссии). Хотя Сталин уже начинал борьбу с Бухариным, но она шла «наверху», в Политбюро, а в низовых парторганизациях Бухарин ещё считался одним из двух наиболее авторитетных вождей партии. Хрущёв впоследствии, уже после смерти Сталина, не раз говорил о своих симпатиях к Бухарину и его сторонникам, и больше всего жалел, что за время своего пребывания на вершине власти не довёл до конца их реабилитацию. Замечу сразу, чтобы потом к этому не возвращаться, почему это ему не удалось.

Когда после ХХ съезда партии началась кампания по реабилитации жертв сталинских репрессий, были признаны невиновными многие ранее осуждённые, дела которых рассматривались «тройками» и другими закрытыми судами. Но Бухарина, Рыкова и их сообщников судили открыто, и на этих судебных процессах присутствовали представители коммунистических партий капиталистических стран. Эти зарубежные коммунисты подтвердили, что подсудимые выглядели очень хорошо, никаких следов пыток или принуждения на них не замечалось, их показания были искренними, признание виновными в преступлениях против Советского строя добровольными, а потому и приговор следует считать справедливым. И представители братских компартий в 50-е годы просили советскую сторону вопроса о реабилитации Бухарина и его сторонников не поднимать. Позднее, когда умерли руководители французской (Торез) и итальянской (Тольятти) компартии, это препятствие для реабилитации отпало, но тут уже подходило к концу время самого Хрущёва. Так что реабилитировать Бухарина и других видных оппозиционеров удалось лишь в конце 80 – начале 90-х годов.

О том, насколько Хрущёву были близки взгляды Бухарина, можно судить по таким его высказываниям уже позднего времени о том, когда рабочему жилось лучше – при царе или при Сталине: «Женился я в 1914 году, в возрасте 20 лет. У меня была хорошая профессия, я имел квартиру, где были гостиная, кухня, спальня, столовая – лучше, чем при Советской власти. Зарабатывал я 40 – 45 рублей в месяц, когда фунт чёрного хлеба стоил 2 копейки, белого 5 копеек, фунт сала 22 копейки, яйцо – копейку. Хорошие сапоги стоили 6 – 7 рублей». В своей книге «Воспоминания» (М., 1997) Хрущёв писал: «в 1913 году я лично был обеспечен материально лучше, чем в 1932 году, когда работал вторым секретарём Московского комитета партии… Я не жалуюсь, а просто иллюстрирую, как мы тогда жили» (с.191, 247). Просто странно, почему этот вполне довольный жизнью квалифицированный рабочий вдруг стал борцом за Советскую власть. (Неудовольствие у него вызывало лишь высокомерное обращение заводчиков, особенно иностранных, к рабочим.) А культ сала Хрущёв пронесёт через всю свою жизнь, как личную, так и общественную. Потому-то и близок был ему лозунг Бухарина «Обогащайтесь!», потому-то и выдавал он «теоретические перлы» вроде того, что «коммунизм – это гуляш» или «блины с маслом и сметаной»; «Идеи Маркса, это, конечно, хорошо, но ежели их смазать свиным салом, то будут ещё лучше».

Размежевание Хрущёва с бухаринцами произошло, когда в академии проходили выборы делегатов на партийную конференцию Бауманского района Москвы. Делегатами выбрали твёрдых и грамотных бухаринцев. Хрущёв в их число не попал и страшно этим возмущался. И тут ему позвонил редактор «Правды» Мехлис и попросил приехать в редакцию. Там Мехлис показал ему письмо, в котором критиковалась обстановка в парторганизации академии во главе с бухаринцами. Мехлис спросил, правильно ли   письмо. Хрущёв, уже сориентировавшись в обстановке, подтвердил, что дело обстоит именно так. Статья, появившаяся в «Правде», взорвала обстановку в академии. Хрущёв стал секретарём парторганизации, выборы делегатов на районную конференцию были признаны недействительными, на конференцию были выбраны сторонники Сталина.

Но в душе Хрущёв оставался последователем Бухарина до конца жизни. Это не помешало ему активно работать в комиссии ЦК по расследованию вражеской деятельности Бухарина.

Но в то время ещё оставалась актуальной задача разгрома троцкизма. Как писал Серго Берия, Хрущев, став секретарём парторганизации академии, вступил в яростную борьбу с троцкизмом, способствуя тому, что почти все преподаватели академии были арестованы.

 

Всё ближе к Сталину. В академии тогда училась Светлана Аллилуева, жена Сталина. Вела она себя очень скромно, так что далеко не все знали, какой высокий пост занимает её муж. Она была партгрупоргом и часто по текущим вопросам партийной жизни приходила советоваться к Хрущёву. Дома она рассказывала Сталину о делах в академии, о руководителях парторганизации. И вскоре Хрущёв стал бывать на домашних обедах у Сталина и был очарован предупредительностью и заботливостью хозяина.

Видимо, по этой причине Хрущёв скоро стал первым секретарём Бауманского, затем более престижного Краснопресненского райкома партии, в 1934 году был избран в члены ЦК, а в 1935 году возглавил парторганизацию Москвы и области (а Московская область тогда была много больше нынешней, она включала теперешние Тверскую, Тульскую, Рязанскую и Калужскую области). Тут уже ему было не до учёбы (а из Донбасса он рвался в Москву, мотивируя это именно желанием учиться), перед ним открылась перспектива сногсшибательной карьеры.

Председателем Моссовета в это время был Булганин, и Сталин нередко приглашал на обеды к себе обоих «отцов города». Замечу кстати, что в своих воспоминаниях об этом периоде своей работы Хрущёв в качестве самого яркого эпизода называет поручение Сталина, который посетовал на то, что в столице, по сигналам с мест, нет общественных туалетов. Хрущёв удивился тому, что вождь, проявляя заботу о людях,  думает даже о таких мелочах, и с усердием выполнил это ответственное поручение.

 

Проводник репрессий в Москве. До Великой Отечественной войны в стране была еще другая война, вну­тренняя: «ежовщина». И тогда как вредители ранга и размаха поме­ньше постарались затаиться и вы­ждать, Хрущев и здесь нашел себя.

Ещё до начала массовых репрессий Хрущёв блестяще провёл операцию по избавлению Москвы от нежелательных элементов. В самый пик массовых репрессий, основательно почистивших парторганизации столицы и области, Хрущев оставался первым секретарём МК и МГК ВКП(б). В то время как другие высокие партийные руководители порой заступались за некоторых арестованных по подозрению как «враги народа», Хрущёв в таких делах замечен не был, даже тогда, когда по поручению Сталина посещал тюрьмы, чтобы контролировать правильность действий НКВД. Напротив, он всегда стремился перевыполнить задания по выкорчёвыванию врагов народа. Ещё в январе 1936 года он заявлял: «Арестовано только 308 человек, для Московской организации это мало».

За время его пребывания во главе Московской парторганизации во всех районах области прошли показательные процессы над врагами народа, заканчивавшиеся приговором обвиняемых к высшей мере наказания. А мясорубка в парторганизациях Москвы и области была страшная.

Приведу ещё одно место из воспоминаний Серго Берия: «Возглавив Московский комитет, Хрущёв сразу включился в борьбу Бухарина против троцкизма. Все руководители соответствующего уровня были арестованы. НКВД не мог арестовать ни одного партийного чиновника, не имея на то санкции высших инстанций, в том числе и первого секретаря МК. Серов, назначенный моим отцом на пост наркома внутренних дел Украины, до Великой Отечественной войны рассказывал мне о роли, какую сыграл Хрущёв в репрессиях. В аппарате Ежова работал один чиновник, который занимался составлением личных досье, предназначенных для Никиты Хрущёва».

Вину за репрессии в Москве Хрущёв свалил на Сталина.

Уже в то время в Хрущеве поражало такое качество, как дерзость, умение использовать в своих целях любые обстоятельства. Бывший председатель Моссовета Пронин вспоминает: «Хрущев сан­кционировал репрессии большого количества партийных и советских работников. При нем из 23 секрета­рей райкомов города почти все бы­ли арестованы. И почти все сек­ретари райкомов области. Были репрессированы все секретари МК и МГК партии… Все заведующие отделами, включая помощника са­мого Хрущева. Хрущев, будучи уже на Украине, на Политбюро в 1938 году настаивал на репрессиях и второго состава руководителей Московского городского комитета партии. Мы, тогда молодые рабо­тники, удивлялись: как же нас Хру­щев воспитывает насчет бдитель­ности, если все его окружение ока­залось врагами народа? Он же один только остался в МК целым». («Военно-исторический журнал», 1991 № 10). А те, кто работал тогда «в ор­ганах», наверное, не удивились бы. Они-то помнят, как Хрущев (только что подчистую вырубивший Садо­вое кольцо) ежедневно звонил им и спрашивал, как идут поиски вра­гов народа. «Москва — столица, — по-отечески напоминал Никита Сергеевич, — ей негоже отставать от Калуги или от Рязани…» (К.Столяров, «Голгофа»).

В 30-е годы в Москве, несмотря на репрессии, развивалось промышленное производство, шло жилищное и культурно-бытовое строительство, сооружалось метро. За успехи в этой области Хрущёв был награждён орденом Ленина.

 

Организатор зачистки парторганизации Украины. В Москве Хрущёв показал себя ревностным борцом с «врагами народа», Сталин был им доволен и1938 году послал его на Украину – первым секретарём ЦК КП(б)У, зачищать партийную организацию республики от ещё не выявленных оппозиционеров. Он стал кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б). Хотя самая большая волна репрессий на Украине уже прошла до его приезда, Хрущёв развязал в республике такой террор, что даже Сталину пришлось вмешаться и охладить его пыл. Были репрессированы все члены правительства республики, все 12 первых и большинство вторых секретарей обкомов партии, многие хозяйственники, а также командиры частей и соединений Киевского особого военного округа.

Хрущёв привёз с собой из Москвы Успенского, ярого антисемита, работавшего на него в аппарате Ежова, и сделал его наркомом внутренних дел Украины. Узнав, что его собираются арестовать, Успенский бежал. Хрущёв перепугался и позвонил Берия, а тот посоветовал обратиться к Сталину. Вождь называл Хрущёва последними словами, но не наказал. Берия разыскал беглеца, его дело поручили расследовать Хрущёву, который настоял на том, чтобы беглый чекист был приговорён к расстрелу, хотя в НКВД полагали достаточным дать ему 10 лет тюрьмы. Более того, Хрущёв согласовал с Маленковым, чтобы и жена этого врага народа также была приговорена к высшей мере, и её расстреляли. Даже после того, как в стране в целом репрессии пошли на убыль, на Украине они продолжались с прежним размахом. После присоединения Западной Украины он с особым рвением занимался ликвидацией и депортацией украинских националистов. (Приговоры о расстреле украинских националистов Хрущёв выносил и после смерти Сталина).

В 1939 году Хрущёв стал членом Политбюро ЦК ВКП(б), то есть вошёл в узкий круг самых высших руководителей партии и государства.

Даже ярый поклонник Никиты Сергеевича Рой Медведев признаёт, что «и на совести Хрущёва тысячи невинно загубленных людей… и на Украине, и в Москве». И сам Хрущёв говорил, что у него руки по локоть в крови.

 

В начальный период войны. По своей должности первого секретаря ЦК КП(б)У Хрущёв состоял членом Военного Совета Киевского военного округа, с началом войны преобразованного в Юго-Западный фронт. Чтобы можно было беспристрастно оценить некоторые из его деяний начального периода войны, процитирую полностью два недавно рассек­реченных документа. Здесь и далее я использую данные статьи Арсения Тонова «Кто вы, товарищ Хрущёв?» из газеты «Русский путь», №2(17), 1994).

 

9 июля 1941 г.

г. Киев ЦК ВКП(б) т. МАЛЕНКО­ВУ

Считаем необходимым более точно определить, когда уничто­жать имущество МТС и другое оборудование, которое не может быть вывезено. Вносим следу­ющие предложения:

  1. В зоне 100—150 километров от противника местные организа­ции обязаны немедленно присту­пить к уничтожению всех комбай­нов, лобогреек, веялок и других сельскохозяйственных машин. Трактора своим ходом перегонять в глубь страны, остальные трак­тора, которые не могут быть ис­пользованы отступающими частя­ми Красной Армии и которые почему-либо нельзя вывезти в этой же зоне, подлежат немедленному уничтожению.
  2. В этой же зоне необходимо немедленно раздавать колхозни­кам страховые и все остальные зерновые и прочие колхозные фо­нды.
  3. В этой же зоне немедленно приступать к угону всего скота колхозов, совхозов, волов и мо­лодняка лошадей. Рабочие лоша­ди, которые могут понадобиться отступающим частям Красной Ар­мии, подлежат угону тогда, когда противник подошел на расстояние 10—30 километров. Категорически запретить гнать скот по дорогам, где    происходит    передвижение войск, скот гнать по посевам, по свекле и по дорогам, которые не использует Красная Армия.
  4. Свиньи    колхозных    ферм и совхозов в этой же зоне должны быть забиты. Мясо и сало необ­ходимо  передать   воинским   ча­стям, колхозникам, рабочим в го­родах,    госпиталям,    больницам, ученикам ФЗО. Определенное ко­личество свиней подлежит разда­че в убойном виде воинским ча­стям, колхозникам, рабочим.
  5. В зоне 100 —150 километров местные органы власти, по согла­сованию с военным командовани­ем,    сами   принимают   решения о тон, какое именно ценное обо­рудование,   погруженное   в   ва­гоны, должно  быть уничтожено в эшелонах вследствие невозможности вывоза его. Такую дирек­тиву военным и местным органам власти надо дать потому, что у нас есть случаи, когда, напри­мер, часть эшелонов с ценнейшим грузом, погруженных во Львове, досталась неприятелю, так как этим эшелонам противник перере­зал путь.
  6. В зоне 100—150 километров от противника надо уничтожать все ценное оборудование на заво­дах, хлеб на складах, товары, ко­торые не могли быть вывезенны­ми при вынужденном отходе ча­стей Красной Армии.

Секретарь ЦК КП(б} Украины ХРУЩЕВ

 

10 июля 1941 г. Киев Хрущеву 1) Ваши предложения об унич­тожении всего имущества проти­воречат установкам, данным в ре­чи т. Сталина, где об уничтожении всего ценного имущества говори­лось в связи с вынужденным от­ходом частей Красной Армии. Ва­ши же предложения имеют в виду немедленное уничтожение всего ценного имущества, хлеба и скота в зоне 100—150 километров от противника, независимо от состо­яния фронта.

Такое мероприятие может демо­рализовать население, вызвать недовольство Советской властью, расстроить тыл Красной Армии и создать, как в армии, гак и сре­ди населения настроение обяза­тельного отхода вместо решимости давать отпор врагу.

2)     Государственный    Комитет Обороны обязывает вас ввиду от­хода войск, и только в случае от­хода, в районе 70-верстной поло­сы от фронта увести все взрослое мужское население, рабочий скот, зерно, трактора, комбайны и дви­гать своим ходом на восток, а че­го невозможно вывезти, уничто­жать, не касаясь однако птицы, мелкого скота и прочего продово­льствия, необходимого для оста­ющегося населения. Что касается того, чтобы раздать все это иму­щества войскам, мы решительно возражаем против этого, так как войска могут превратиться в бан­ды мародеров.

3) Электростанции не взрывать, но снимать с них все те ценные части, без которых станции не мо­гут действовать, с тем, чтобы эле­ктростанции   надолго   не   могли действовать.

4) Водопроводов не взрывать.

5)    Заводов   не   взрывать,   но снять с оборудования все необхо­димые ценные части, станки и т. д., чтобы заводы надолго не мог­ли быть восстановлены.

6)  После отвода наших частей на левый берег Днепра все мосты взорвать основательно.

7)   Склады,  особенно артилле­рийские,   вывезти   обязательно, а чего нельзя вывезти, взорвать.

8)  Что касается эвакуации заво­дов дальше 70-верстной полосы, где  прямой  угрозы  со  стороны противника пока не имеется, то эту эвакуацию осуществлять за­благовременно, вывозя главным образом станки и прочее наибо­лее ценное оборудование.

Председатель Государственного

Комитета Обороны

И. СТАЛИН.

 

(«Известия ЦК КПСС», 1990 №7).

 

В свете этого многие эпизоды вой­ны, связанные с Хрущевым, вдруг начинают выстраиваться в единый ряд.

 

Хрущёв и катастрофы на фронтах. Хрущев так или иначе оказался причастным к нескольким катастрофам на фронтах. Первая такая катастрофа произошла под Ки­евом в 1941 году. Фактически Хрущёв саботировал своевременный отвод наших войск, что потом яростно от­рицал в своих т. н. «мемуарах».

Ну, ладно, в 41-м наши войска терпели поражения повсеместно. А в 42-м мы уже одерживали победы на различных участках фронта, и вдруг – страшная катастрофа под Харьковом.

Командующий фронтом маршал Тимошенко и член Военного Совета Хрущёв предложили план операции по освобождению Харькова. Однако в Ставке стало известно, что немцы разгадали наш план и сосредоточили крупные силы в районе намечаемого наступления советских войск. Некоторые члены Ставки считали, что необходимо операцию отложить. Однако Тимошенко и Хрущёв яростно отстаивали свой план. И Сталин решил: раз авторы плана так уверены в успехе, то пусть его осуществляют. Наступление закончилось катастрофой громадного масштаба: шестисоттысячная группировка попала в окружение, сотни тысяч наших воинов были убиты, ранены или попали в плен. Поражение было настолько страшным, что заткнуть дыру, образовавшуюся в нашей линии обороны, было просто нечем, и врагу был открыт путь к Сталинграду и на Кавказ.

Сталин был вне себя от гнева, вызвал Хрущёва в Москву. Как рассказывал Булганин, Сталин собирался поручить ему расследовать дело о Харьковской операции. А ведь Булганин и Хрущёв были приятели. С трудом удалось этот скандал замять. «Такой человек это Никита Сергеевич, — добавил Булганин. – Всё в его представлении всегда предельно просто – из невозможного сделать возможное». Дескать, что спрашивать с Хрущёва, он самоучка, но хороший организатор, смелый человек, не боящийся ответственности.

Вот насчёт ответственности Булганин ошибся. Хрущёв всегда умел возложить ответственность за провалы на других. Вот и вину за провал Харьковской операции он пытался свалить на Сталина и Василевского.

В дальнейшем Хрущёв был членом Военного совета Сталинградского, Воронежского и других фронтов, причём нередко попадал в опасные ситуации, и что такое война, знал не по книгам или фильмам. Ему было присвоено звание генерал-лейтенанта.

 

Снова на Украине. Даже победы, связанные с именем Хрущёва, носят особенный крова­вый характер, как, например, бит­ва за Днепр, когда он всячески то­ропил Ватутина выходить к Днепру любой ценой. Читатель может спросить: мог ли член Военно­го Совета так уж навязывать свою волю командующему? Отвечаю: вполне мог, ес­ли он еще и член Политбюро! Кста­ти, раз уж упомянули Ватутина, по­сле освобождения Киева он был ранен засадой «немецко-фашистс­ких диверсантов» и умер… на квар­тире Хрущева!

 

И опять в Москве. В 1949 году Сталин отозвал Хрущёва с Украины в столицу. Если верить Хрущёву, Сталин объяснил этот вызов тем, что в Ленинграде раскрыт антипартийный заговор (это было начало «ленинградского дела»), поэтому вероятно, что нечто подобное существует и в Москве. Задача Хрущёва заключалась в том, чтобы навести порядок и в Москве. Очевидно, Сталин оценил усердие Хрущёва в проведении репрессий в 37-м году. Хрущёв был избран первым секретарём Московского областного комитета партии и секретарём ЦК ВКП(б).

Первое впечатление его от знакомства с областью было удручающим. Колхозы были мелкими, крестьяне жили очень бедно, на трудодень получали сотни граммов зерна, производство было отсталым по сравнению с украинским, деревни были отрезаны от остального мира бездорожьем.

Хрущёв предложил план коренной реорганизации сельского хозяйства: укрупнить колхозы, создать крупные комбинаты по производству мяса, картофеля и овощей, начать выращивать кукурузу, чумизу, сахарную свёклу и даже арбузы и дыни. Но главным его новшеством, с которым он выступил в «Правде», была идея постройки в Подмосковье агрогородов, реализация которой в регионе по тем временам была совершенно невозможной. ЦК осудил этот его шаг, в «Правде» появилось сообщение о том, что статья Хрущёва об агрогородах была напечатана в дискуссионном порядке.

Хрущёв предложил сократить площадь приусадебных участков колхозников, чтобы люди меньше времени тратили на работу для собственного пропитания и больше внимания уделяли общественному хозяйству.

Сталин выступил решительно против этого шага. Он предупредил своих соратников: «Хрущёв болен манией вечных реорганизаций, и за ним следует внимательно следить».Тем не менее Хрущёв до самой смерти Сталина оставался в числе ближайших соратников вождя.

Почему же Сталин, при всей своей проницательности, в последние годы своей жизни осложнённой чрезмерной подозрительностью, так и не раскусил оборотня Хрущёва? Хрущёву помогли три качества.

Во-первых, умение прикинуться простачком, звёзд с неба не хватающим, а потому провалы в его работе объясняли тем, что он, самоучка, хотел как лучше, но получилось у него как всегда.

Во-вторых, он искусно играл роль некоего шута «при дворе» Сталина: плясал гопака, когда ему приказывал хозяин, терпел разные «шуточки» вроде того, как ему подкладывали на стул помидор.

В-третьих, его феноменальная способность к предательству: всякий раз, когда ему удавалось подняться на ступеньку выше в своей карьере, он сдавал своих бывших сотрудников, объявляя их врагами народа. Сталин запросто называл его «Микита», считал его «народником», но из Политбюро не выводил, потому что из всех членов этого высшего органа партии, якобы осуществлявшей диктатуру пролетариата, только двух можно было считать рабочими – Андреева и Хрущёва. (Некоторое время работал на заводе и Калинин, но его было более целесообразным использовать как русского мужичка, крестьянина во власти, а в 1946 году он умер.) Вот и выходит: как бы бдительно и с подозрением ко всем ни охраняли порядок в государстве органы госбезопасности, настоящий оборотень имеет шансы обвести и их вокруг пальца.

 

Устранение последнего конкурента

 

Я начал эту главу с тех шагов, которые Хрущёв предпринял после ареста Берия. Между прочим, есть смысл вспомнить некоторые события лета 1953 года, когда был арестован «враг и буржуазный пе­рерожденец» Берия — событие, в котором приняли наиболее ак­тивное участие, как было сказано на соответствующем Пленуме ЦК, «товарищи Маленков, Хрущев и Молотов».

Особенность ситуации была в том, что первые двое товарищей давным-давно составляли с Бери­ей одну компанию, так что Моло­тов на них ворчал: «Вы у Берии, как зайцы, в карманах сидите, то­лько уши торчат!»

Следующее свидетельство — сы­на Маленкова: Хрущев был единст­венным, кому Берия полностью до­верял, в частности, свои планы по захвату власти; в нужный момент на заседании Президиума ЦК Хру­щев по условному сигналу Берии должен был выйти в прихожую к военным и арестовать Маленко­ва. Берия подал сигнал, но о заго­воре уже было известно, поэтому Хрущев, не моргнув глазом, вышел, как уславливались, в «предбанник» и вошел обратно с генералами. Только направился не к Маленкову, а… к Берии!

Здорово, правда? Не каждый, наверное, смог бы так перестро­иться! Однако не все так просто. Накануне заседания Президиума Хрущев с посвященным в заговор Булганиным заезжали к Берия в кабинет, оставив у него на столе условный сигнал — лист бумаги с три раза написанным словом «тревога». Но… Берия на работу не заехал, а поехал прямо на заседа­ние, так и не узнав о провале заго­вора. И после этого, когда Берию уже отправили на гауптвахту МВО, Хрущев с Булганиным не оставля­ли попыток его выручить: они по­слали офицера с предписанием пе­ревести арестованного во всем из­вестную Лефортовскую тюрьму. Но и здесь их ждала осечка: на этот случай был установлен пароль — офицеров должно быть трое и предписаний тоже. Только после этого друзья-заговорщики начали раздувать кампанию по самому ре­шительному разоблачению «про­клятого агента и двурушника» Бе­рии — вплоть до перепечатывания тома энциклопедии на букву «Б» (см. сб. «Вся Россия»).

 

Прямые акты государственной измены

 

Наши патриоты часто вспоминают Бакатина, который, возглавив на короткое время КГБ, передал американцам схемы подслушивающих устройств, размещённых нами в их посольстве. Между тем Бакатин (поступивший, конечно, как иуда) лишь почти буквально повторил аналогичный «подвиг» Хрущёва.

…В 50-е годы американцы счита­ли нас за простачков и пользовались в своей дипломатической перепис­ке легко раскрываемыми шифра­ми, которые мы легко читали. Та­кое благоденствие для нас продол­жалось до того момента, пока Хру­щев на одном из приемов не ска­зал кому-то из американцев: «Ну чего вы там все секретничаете? Мы же всю вашу переписку ЧИ-ТА-ЕМ!»

Мгновенно шифры были замене­ны на самые мощные, и с тех пор наши успехи в их расшифровке ни­чтожны.

За такой «подвиг», случись он во времена Сталина, Хрущёва немедленно бы расстреляли. А теперь это было представлено как шуточка дорогого Никиты Сергеевича. А шутил он таким образом частенько.

Сергей Хрущёв рассказывал, как он работал в организации, трудившейся над сверхсекретным проектом запуска в космос спутника с ядерными зарядами, который можно было бы в нужный момент по сигналу с земли опустить в любую точку планеты. И вдруг по причинам, которые он не мог себе объяснить, его отец рассказал об этом проекте … американским журналистам!

Подобных ляпсусов на грани преступления Хрущёв допустил немало.

Эксперименты в сельском хозяйстве

Перевод отсталого сельского хозяйства в неперспективное.

Первым крупным мероприятием Хрущёва стал сентябрьский (1953 г.) Пленум ЦК КПСС по сельскому хозяйству.

Нарисованное в докладе Хрущёва состояние агропромышленного комплекса СССР выглядело угрожающе плачевным. Хрущёв видел три главные причины такого положения дел.

Во-первых, в стране долго проводилась неправильная сельскохозяйственная политика, государственные заготовительные цены на продукты были слишком низкими.

Во-вторых, слишком широко была распространена колхозно-кооперативная собственность и тем более личная собственность (приусадебное хозяйство), которые, по его убеждению, были низшим этапом развития по сравнению с собственностью государственной.

В-третьих, был допущен отход от ленинского принципа материальной заинтересованности работников в результатах их труда.

Хрущёв добился того, что Пленум одобрил предложенные им меры, направленные на ликвидацию этих недостатков.

Чтобы нейтрализовать возможное сопротивление своих коллег по Президиуму ЦК, Хрущёв направил некоторых из них, давно уже не покидавших кремлёвских кабинетов, в колхозы. Когда Ворошилов увидел колхоз под Смоленском, где царили грязь и нищета, он, говорят, потом докладывал: «Маркса бы туда. Попробовал бы он поправить дела в этом колхозе».

В разумном повышении заготовительных цен, конечно, была необходимость. Но Хрущёв проводил все меры своего плана «в одном пакете». Началось необоснованное укрупнение хозяйств и преобразование колхозов, которые обладали хоть какой-то экономической самостоятельностью, в полностью зависящие от государства совхозы. Наконец-то Хрущёв получил возможность воплотить свою мечту – он стал насаждать «агрогорода», точнее, поселения из пятиэтажек посреди полей. Это был как бы второй виток коллективизации. Вот и образовались, с одной стороны, крупные поселения полугородского типа, где жители многоэтажных домов лишились приусадебных участков вблизи своего жилища и должны были после рабочего дня в общественном хозяйстве добираться до дома, чтобы поужинать, после чего снова тащиться в даль на свои огороды. А с другой стороны появились «неперспективные» деревни, обречённые на умирание. Уже одно это мероприятие неизбежно должно было со временем привести сельское хозяйство к краху.

По инициативе Хрущёва колхозникам предложили отказаться от собственных коров, за что им было обещано обеспечить снабжение молоком из общественного хозяйства. Крестьяне обещаниям не поверили и предпочитали не сдавать коров в колхоз, а пускать их на мясо. А тех коров, которых крестьяне всё же сдали в колхоз, некуда было ставить, животноводческих помещений и без того не хватало. В итоге и крестьяне остались без своего молока, и производство молока и мяса в стране упало. Когда эта ошибка была осознана, попытались снова убедить колхозников обзавестись коровами, но было уже поздно. Старушки убедились, что и без молока со своего подворья прожить можно, а смотреть телевизор куда приятнее, чем возиться со скотиной.

И лошадей Хрущёв обозвал дармоедами, пожирающими корма, которых не хватает коровам. Дескать, в эпоху механизации сельского хозяйства лошадь – это некий архаизм. А ведь он, в отличие от того же Ворошилова, хорошо знал, что на большей части России ещё царит бездорожье, и лошадь – это пока ещё незаменимое средство производства на селе. И тем не менее лошади были почти сплошь отправлены на мясокомбинаты. (Между тем в высокомеханизированных хозяйствах США тогда числились 10 миллионов лошадей.) Трудно отделаться от мысли, что это была вредительская акция.

С подачи Хрущёва в колхозах отказывались от трудодня и переходили на денежную оплату труда. Однако деньги платили не за конечный результат, а за каждую отдельную операцию. В итоге денег на сельское хозяйство стало уходить больше, а ожидаемого эффекта не добились, потому что в реальном подъёме производства колхозники не были заинтересованы.

Это не помешало Хрущёву выдвинуть лозунг – «догнать и перегнать США по производству мяса и молока». Особое место в решении этой задачи он отводил расширению посевов кукурузы, в великих возможностях которой его дополнительно убедили встречи с американским фермером Гарстом.

Писатель Евгений Носов так показывал ошибочность расчётов Хрущёва:

«У нас коровы зимой часто содержатся впроголодь, у фермеров Запада она получает оптимальное количество корма надлежащего качества. У них ставка на индивидуальную производительность коровы, у нас на количество голов скота. По надоям одна их корова то же, что наши три. Значит, нам нужно втрое больше и коров, и помещений для них, и кормов. Словом, Кострома – не Айова. Но Хрущев этих доводов не слушал».

Под нажимом Хрущёва первые секретари обкомов брали повышенные обязательства по сдаче молока и мяса государству. Наиболее отличившийся руководитель рязанской областной парторганизации Ларионов был удостоен звания Героя Социалистического труда, а когда выяснилось, что его достижения основаны на жульничестве – скупке масла в магазинах и повторной сдаче государству, покончил с собой.

Как и следовало ожидать, поставленная Хрущёвым задача с треском провалилась.

Помимо повсеместного насаждения посевов кукурузы, программа «зеленой революции» Хрущева включала ещё и освоение целинных и залежных земель.

Против этой «великой» идеи выступали «в основном лишь те, кто впоследст­вии составил антипартийную груп­пу» (т. е., надо полагать, они от­стаивали идею преимущественного развития Российского Нечернозе­мья). Но где им было устоять перед бешеным напором Хрущева! В ре­зультате Казахстан, помимо свал­ки социальной и атомного полиго­на, закрепил за собой роль и свал­ки этнической, зато его северная часть была распахана и дала не­обычайный урожай. Правда, через пару лет плодородный слой был поднят ветрами и унесен прочь, и последствия этого стихийного бедствия сказываются до сих пор.

В связи с целинной эпопеей мне вспоминается ещё один случай явного вредительства, понятный мне как инженеру путей сообщения по эксплуатации железных дорог.

Мало было распахать целину и вырастить на ней урожай, его надо было ещё вывезти. Для этого было решено покрыть бескрайные степные просторы сетью железных дорог.

Некоторые кабинетные эксперты предложили Хрущеву в целях удешевления строительства проложить там узкоколейки. Дескать, очевидно, что построить узкоколейку дешевле, чем дорогу нормальной колеи. Хрущёв ухватился за эту идею.

Однако, как известно, абстрактной истины нет, истина всегда конкретна. Там, на целине, строительство, а тем более эксплуатация дороги широкой колеи обошлись бы дешевле.

Дело в том, что зерно нужно было вывозить в города, расположенные на общей сети дорог нормальной колеи. Значит, в пунктах стыка узкоколейки с дорогой нормальной колеи нужно было его перегружать из узкоколейных вагонеток в обычные вагоны, а ведь речь шла о потоках грузов в миллионы тонн! Строительство таких мощных перевалочных узлов обошлось бы в немалую копеечку.

Но и это ещё не всё. Само строительство узкоколеек, вопреки очевидности, обходилось много дороже, чем возведение дорог нормальной колеи. Местные грунты не подходили даже для сооружения земляного полотна, а уж крупных месторождений щебня или гравия, даже песка, необходимых для укладки балластного слоя, там не было. Значит, не только рельсы и шпалы, вагоны и тепловозы надо было на эти узкоколейки завозить по широкой колее и в перевалочных узлах (которые пока ещё отсутствовали) перегружать, но зачастую и землю для полотна. Нелепость такого решения была настолько очевидной, что специалисты говорили: «если уж вам взбрела в голову иметь на целине узкоколейки, разрешите нам построить там дороги широкой колеи – это будет намного дешевле и быстрее, а потом мы перешьём их вам на узкую колею». Несмотря на все эти доводы, было принято решение о строительстве узкоколеек.

Итог был вполне предсказуем. В первую же осень поток зерна уткнулся в хиленькие перевалочные узлы, и дороги остановились. Элеваторов на целине тоже практически не было. Убранный хлеб оставили в поле в буртах, и он почти весь пропал. И позднее пришлось эти узкоколейки перешивать на широкую колею, с громадными излишними затратами.

Вроде бы каждая отдельная идея Хрущёва была разумной, а в целом все его программы проваливались. Секретари обкомов рапортовали об увеличении посевов кукурузы, но машин по уходу за ней не было, а чтобы пропалывать её вручную, а на уборке рубить топорами, нужно было бы очень много рабочей силы. Поэтому кукуруза зарастала сорняками, и часто посеянное и выращенное уходило под снег.

Другие злоключения Хрущёва на ниве сельского хозяйства талантливо описаны в статье публициста Анатолия Стреляного в журнале «Дружба народов» (1988, № 11), из которой я возьму лишь несколько эпизодов.

«Американский фермер, который кормит полмира, обижается, когда его называют крестьянином. Крестьянин – это святой человек, но он может кормить только самого себя. Когда большинство населения сельское, города вполне могут жить тем, что упадёт (или схватят сборщики налогов) с крестьянского стола. Но когда страна делается городской, её может обеспечить не земледелец сам по себе, а деревня вместе с городом. Без городской науки и техники земледелец бессилен. Но и городская наука и техника бессильна без земледельца – такого, как Гарст, который держит подобно нашему министру личного секретаря, досконально знает, что такое гибридизация, может спроектировать и построить (на свои, естественно, деньги) семеноводческий завод…

Хрущёв попытался создать новое, небывалое сельское хозяйство, заменить одну цивилизацию – цивилизацию трав и паров – другой, более высокой – цивилизацией кукурузы, пропашных культур. Причём сделать это почти на пустом месте, без нужных машин, удобрений и гербицидов, без дорог, без надёжного тыла в виде складского и тарного хозяйства, комбикормовой промышленности, а главное — создать по команде, на основе сознательной исполнительности секретарей обкомов и райкомов…». А эти секретари вели себя как чужеземцы, которым приказано оставить после себя выжженную землю (ради выполнения плана по сдаче мяса хватали и отправляли на убой всякую скотину, какая оказалась доступной, не задумываясь над тем, как выполнять план в следующие годы). В итоге производство мяса, в первые годы нараставшее, затем вновь стало падать.

«Хрущёв не понимал психологии крестьянина, которому нужен огород, сарай, словом, хозяйство. А ведь Ленин завещал: никакого личного хозяйства…

Он любил сельское хозяйство, но крестьянину в рот не глядел. Он, Хрущёв, рабочий, носитель всего нового и передового, это они должны смотреть ему в рот и слушать, что он принёс…».

Специалиста отличает от любителя знание истории вопроса, всех сторон предмета, их взаимосвязи. А любитель выхватывает какую-то одну сторону, которая ему нравится, и игнорирует остальные, хотя они могут свести всё хорошее на нет. Хрущёв был именно таким любителем. Об американском сельском хозяйстве – высшем достижении человечества за всю его историю – он говорил: «никакой особой американской премудрости нет. Удобрений много вносят». А то, что за этим стоит целая высокая цивилизация, он не понимал.

За те годы, когда Хрущёву приходилось заниматься сельским хозяйством, он мог бы стать специалистом, если бы упорно и систематически учился. Но он остался любителем в силу своей увлекающейся и нетерпеливой натуры. Он всё время что-то забывал и упускал подчас самое важное.

Сознание Хрущёва было утопическим…

Хрущёв был создан для чрезвычайных обстоятельств, когда нужно мобилизовать все ресурсы на достижение какой-нибудь одной цели. Только революции – и никакой эволюции. К систематической работе он был органически не способен.

 

Афера с продажей техники колхозам

 

С самого начала коллективизации сельского хозяйства в СССР основная тяжесть механизированных работ посевной и уборочной кампаний возлагалась на машинно-тракторные станции (МТС), с которыми колхозы расплачивались частью урожая. На этой связке колхозов и МТС держалась вся колхозная система. Хрущёв, испытывая трудности с наполнением бюджета, решил в начале 1958 года продать технику МТС колхозам, мотивируя это тем, что тогда хозяйства получат самостоятельность и не будут зависеть от МТС. В действительности, конечно, речь шла о таком ударе по колхозной системе, после которого она уже не смогла бы оправиться. Вот как описывает эту кампанию А.А.Зверев в своей книге «Трезво о политике»:

«Люди инстинктивно желают свободы… Это, очевидно, один из самых сильных биологических инстинктов… Зная силу стремления живого к свободе, легко превратить это слово в ярлык и с его помощью организовать любое разрушение через информационное воздействие. При этом разрушение люди сами будут делать. Нужно только к слову свобода привязать систему из разрушительных правил движения денежных потоков… По этому же самому принципу связали получение свободы колхозами    с продажей техники в колхозы и продали её им…

Купив технику, колхозы оказались в больших долгах. В МТС техника была как у «Христа ха пазухой», под навесом, в боксе, при механической ремонтной базе, под присмотром и контролем опытных и заинтересованных, в первую очередь материально заинтересованных в общественно-необходимом результате, специалистов.

При продаже техники в колхозы совершенно объективно картина получилась другая. Не то что ремонтировать, грамотно эксплуатировать и содержать технику, но даже грамотно ездить на этой технике было просто некому. Не было в колхозах таких специалистов. И в одночасье их, особенно в нужном количестве, не подготовишь. Также сразу не построишь и не создашь материальную базу для обслуживания техники. Даже простые навесы требуют расходов, времени и материалов.

Покупка техники и связанные с этим долги подорвали собственные фонды развития колхозов, что ещё более усугубило положение…

С продажей техники в колхозы наше сельское хозяйство превратилось, и это совершенно естественно, в кладбище добитых машин. К тому же, как следствие всё той же продажи, резко изменился масштаб применения техники, а с этим связано ещё одно важное жизненное обстоятельство.

Система МТС, резко облегчая физический труд крестьян на полях, в то же время очень бережно относилась, точнее не затрагивала традиционную, исторически сложившуюся систему жизни самих крестьян. Практически не затрагивала внутренней жизни, устройства хозяйств и деревень, которые так часто и организовывались, как жили: «одна деревня – один колхоз». Одна МТС могла обслуживать и обслуживала несколько колхозов, в технологическом отношении объединяла их и давала полный простор производительности для своей техники.

Другое положение сложилось, когда техника была продана в колхозы. Ей стало тесно на полях одного колхоза. Она не могла более использоваться с прежней эффективностью. И теперь снова пол предлогом «повышения свободы», но теперь уже «свободы применения техники», начались разговоры об укрупнении колхозов. Так закладывались основы будущего «слияния» колхозов, готовилась трагедия под названием «неперспективная деревня».

На фоне резко упавшей организационно-технической эффективности применения техники были введены и другие разрушительные правила движения денежных потоков, ударившие уже по крестьянину лично, по той структуре личных крестьянских хозяйств, что сложилась за предыдущую «сталинскую эпоху».

Для этого на всё нажитое населением в сталинскую эпоху, на личное подворье, сады, на численность личного скота были введены высокие налоги… В результате крестьянин лишился привычного образа жизни, привычного ритма труда и отдыха, привычной структуры и величины доходов.

Эффективность задействованных разрушительных методов была колоссальна и превзошла самые смелые ожидания организаторов. Дело доходило до того, что крестьяне, будучи не выплачивать налог за «лишние» деревья в своём саду, вырубали сады, резали скот. Статистика, кстати, уловила в этот период рост продажи мяса. И до сих пор этот трагичный по своей сути факт в трудах некоторых «учёных» и публикациях журналов можно встретить как доказательство эффективности реформ «хрущёвской оттепели».

Опираясь всё на туже «необходимость повышения «прибыльности» колхозов, на необходимость «интенсификации сельскохозяйственного производства», в «хрущёвскую оттепель» были уничтожены отработанные веками, традиционные системы земледелия. Например, была предана анафеме и всячески искоренялась «травопольная система земледелия». Насаждалась где нужно и где уж совсем не нужно кукуруза, что в более позднее время позволило А.Райкину сострить: «вот раньше сильно на кукурузу нажимали, а теперь на внимание к людям перебросились».

Как и «кукурузизация», эта мера больно ударила не только по экономике, но, пожалуй, больнее всего она ударила по престижу и авторитету государственной власти. И трудно сразу сказать, какой из ударов принёс большие потери».

Хрущёв очень гордился тем, что по производству сливочного масла СССР перегнал США. Не знаю, разъяснял ли ему кто-нибудь, что американцы, всегда озабоченные своим здоровьем, в массе своей отказывались от сливочного масла и заменяли его маргарином.

Общий итог экспериментов Хрущёва над «колхозом в одну шестую часть земной суши» под названием СССР вылился в падение сельскохозяйственного производства и в необходимость закупать зерно в США – в стране, которую он стремился догнать и перегнать.

 

Подрыв финансовой системы СССР

 

При Сталине, какие бы трудности ни переживала страна, её финансовая система, построенная на совсем иных основах, чем финансовые системы запада, была устойчива и в целом обеспечивала потребности развивавшейся экономики, обороны страны, широкого культурного строительства. Хрущёв провёл в 1961 году денежную реформу, которая самым губительным образом отразилась на советских финансах.

Я помню, как Хрущёв обосновывал необходимость этой реформы. В его изложении речь якобы шла всего лишь об изменении масштаба цен. Дескать, вследствие инфляции деньги потеряли свою покупательную способность, копейку уже никто и не считает деньгами, потому что на неё ничего не купишь. А если и цены, и зарплаты уменьшить в десять раз, то копеечку, если уронишь на землю, обязательно поднимешь, потому что на неё можно будет по крайней мере коробок спичек купить.

Помню, как мы пришли в первый день после денежной реформы в столовую и удивились необычной дешевизне всех блюд. И когда незаметно цены поползли вверх, то первое время объясняли это округлением их в большую сторону при пересчёте на новую систему. Однако вскоре стало ясно, что в действительности денежная реформа обернулась новым витком ограбления трудящихся.

Если прежде товар стоил 100 рублей, а теперь стал стоить 11 рублей, то психологически это не воспринималось как подорожание, как увеличение цены до 110 прежних рублей.

Но главное – это подрыв курса советского рубля по отношению к валютам капиталистических стран. До реформы официально установленный курс доллара составлял, если мне не изменяет память, 4 рубля 20 копеек. А после «изменения масштаба цен» он оставил не 42 копейки, как полагалось бы при простом пересчёте на новый масштаб цен, а 90 копеек. Иными словами, Хрущёв сразу же «уронил» рубль более чем вдвое. И по мере того как СССР втягивался в игры на мировом рынке, он нёс больше и больше потерь, а наши капиталистические торговые и финансовые партнёры получали баснословные выгоды. Поэтому правы те, кто правление Хрущёва рассматривают как начало скрытой колонизации нашей страны странами Запада, которая впоследствии перешла в открытую колонизацию, продолжающуюся и поныне. Но катастрофические последствия хрущёвской реформы проявились лишь после экономической реформы 1965 года, когда Хрущёв был уже отстранён от власти.

 

Сокращение Вооружённых сил

 

Ко времени смерти Сталина численность Вооружённых сил СССР составляла 5,4 миллиона человек. Хрущёв, получив в своё распоряжение водородную бомбу (на весь мир прогремел взрыв при испытании бомбы в 50 мегатонн) и ракеты для доставки ядерных боеголовок в любую точку земного шара, решил, что теперь можно осуществить широкомасштабное сокращение Вооружённых сил. Армия была сокращена на 1200 тысяч человек. Однако это означало не только возвращение в народное хозяйство сотен тысяч молодых солдат, чем Хрущёв обосновывал эту меру. Пришлось пойти на увольнение десятков тысяч офицеров, которым зачастую приходилось начинать свою жизнь буквально с нуля (отправляли в отставку даже тех, кому оставалось год-два до выхода на пенсию).

Уверенный в том, что ракетно-ядерное оружие плюс оснащённые таким оружием подводные лодки вполне достаточны для обороны страны, Хрущёв распорядился разрезать и пустить в металлолом строящиеся надводные военные корабли, существенно сократил производство танков и самолётов. Всё это вызвало недовольство советского генералитета. Но Хрущёв считал, что дай военным волю – они всё государство по миру пустят, а в конце концов скажут: этих денег всё равно мало.

Об этом много говорят, но обычно замалчивается нравственная сторона вопроса.  Уже упоминавшийся А.А.Зверев писал:

«Советская Армия была страшна для Запада не только тем, что была непобедимой. Наша Армия была принципиально новым явлением в жизни планеты Земля. Она делала из юношей не просто воинов, но она участвовала в создании Человека! Кроме обороны, она выполняла множество других важных общественных и государственных функций. Она действительно принципиально отличалась от многих других армий уже хотя бы тем, что не была наёмной и её невозможно было завербовать и заставить убивать кого-то «по контракту», за деньги, убивать и рисковать жизнью только потому, что кто-то может за убийство заплатить, а у тебя самого нет денег, чтобы жить.

Положительное духовное и моральное влияние Армии на качество населения было несомненно. В народе даже существовало выражение: сходит парень в армию – человеком станет! Если кто-то, например, по здоровью не попадал в армию, то он даже стеснялся об этом сказать. Это было признаком некоторой неполноценности. Девушки таких юношей стремились обойти стороной.

В армии учились дружить, работать, закалялись физически, приобретали специальности и даже за время службы достигали в них определённых и часто больших высот. В армии передавались традиции справедливости, мужества и человеческого достоинства.

В «хрущёвскую оттепель» по всему этому был нанесён мощнейший удар.

Расходы на Армию были признаны «разорительными», весь остальной мир был объявлен стремящимся к миру. А раз так, то долой собственную Армию! Долой её личный состав, долой её вооружение!

Ветераны хорошо помнят разорительное сокращение численности Армии на 1 200 000 человек… Армия, выстоявшая в боях, в мирное время пережила сокрушительное поражение… сокращёнными оказались в основном офицеры или прошедшие войну, или те, кто непосредственно учился и перенимал опыт у прошедших войну. Удар по традициям и духу Армии был мощнейший». Точнее, здесь были заложены основы того кризиса Армии, который мы наблюдаем сегодня и из которого неизвестно как выходить.

 

Приступ антирелигиозной и антицерковной истерии

 

Правление Хрущёва ознаменовалось новым витком гонений на Церковь, хотя в этом, казалось бы, не было никакой необходимости. При Сталине, особенно в послевоенные годы, установились отношения между государством и Церковью, более или менее устраивавшие обе стороны. Сталин не стеснял обычную деятельность Церкви внутри ограды храмов и в то же время использовал её в своей внешнеполитической игре, в частности, поощряя её участие в международном движении сторонников мира. И вдруг в правление Хрущёва началась новая кампания по закрытию храмов. Хрущёв даже обещал в скором времени показать по телевидению последнего попа. Он многократно выступал с атеистическими заявлениями и добивался того же от других, в том числе от космонавтов. Но и эта кампания лавров ему не принесла.

В свете сказанного ранее, наверное, ни­кого уже не удивит этот «внезапный» атеистический припадок вождя.

Церковь не только потеряла много материальной части, но и была ди­скредитирована продиктованным сверху вступлением в совершенно ни на что хорошее не нужный Все­мирный Совет Церквей. Задача этой кампании, как определяют её В.А.Лисичкин и Л.А.Шелепин, заключалась в том, чтобы «столкнуть Церковь и государство, ослабить Православную Церковь и в перспективе внедрить в Россию сектантство, опирающееся на США и разрушительно действующее на молодое поколение… Сам Хрущёв считал борьбу с религией одной из главных задач».

Но почему Хрущёву и его «мозговому тресту» западные секты нравились больше, чем Православная Церковь? Потому что протестантизм, ответвлениями которого эти секты служат, считает рынок естественным состоянием человека, и внедрение рыночных отношений в СССР пошло бы несравненно быстрее, если бы удалось насадить у нас различные протестантские секты.

Тогда же началось формирование диссидентской антисоветски настроенной про­слойки в Церкви — которая, увы, занимает сейчас ведущие позиции в ней.

 

 

Дорогой подарок Украине

 

В 1954 году исполнилось 300 лет со дня воссоединения Украины с Россией. Хрущёв по этому случаю сделал широкий жест и передал Крым из состава России в состав Украины. Тогда, когда СССР казался несокрушимым, Хрущёв считал этот акт всего лишь дружеским жестом, поскольку в рамках единого Союза принадлежность Крыма той или иной союзной республике казалась чистой формальностью. В действительности уже тогда закладывались мины под Союз, и можно было предвидеть, что Крым, переданный Украине, со временем  может стать яблоком раздора между двумя самыми экономически развитыми союзными республиками.

Хрущёв вознамерился и передать Японии два из четырёх «спорных» островов Южно-Курильской гряды, но не успел.

 

Разгром отраслевых министерств и образование совнархозов

 

Ведомственные перегородки между предприятиями разных отраслей, как уже отмечалось в предыдущих главах, препятствовали развитию экономики. Этим Хрущёв мотивировал своё решение перейти от ведомственной системы управления экономикой к территориальной. Министерства, руководившие экономикой, были ликвидированы, в областях, краях и республиках были образованы Советы народного хозяйства.

Хрущёв не послушал тех, кто выступал против такой реформы, предупреждая, что она сделает невозможным проведение единой технической политики в отраслях экономики и приведёт к застою в них. Специалисты будут рассредоточены, возможности манёвра техникой будут потеряны. Так, И.Ф.Тевосян, видный специалист-металлург, заместитель председателя Совета Министров СССР, изложивший подобные соображения, был тут же направлен послом в Японию. И вообще Хрущёв, видимо, при проведении этой реформы больше думал не о том, чтобы поднять эффективность производства, а о том, чтобы раскачать государственный аппарат, раскидать по периферии московских чиновников, всё активнее вставлявших палки в колёса его преобразований.

Но очень скоро прогнозы противников реформы стали оправдываться. Для воссоздания единой технической политики Хрущёву пришлось вместо ликвидированных министерств образовать Государственные комитеты по отраслям. Управление экономикой было окончательно запутано.

От эпопеи с совнархозами больше всего выиграли региональные элиты. Первые секретари обкомов партии и тем более ЦК союзных республик постепенно становились своего рода удельными князьками, возникали региональные элиты, развёртывался процесс регионализации КПСС. С местных князьков был снят всякий контроль (в том числе и со стороны КГБ). В.А.Лисичкин и Л.А.Шелепин нашли очень удачную форму для выражения общего итога этой реорганизации: «Можно сказать, что высшая номенклатура получила право на безнаказанную измену Родине». Её можно считать и подготовкой к демонтажу единого централизованного государства.

 

Разделение партийных комитетов

 

Даже самые верные сторонники Хрущёва до сих пор не могут разобраться в том, кто «подсунул» ему идею о разделении обкомов партии на промышленные и сельскохозяйственные. Но, кажется, именно этот его шаг стал последней каплей, переполнившей чашу терпения партийного аппарата.

А.Стреляный отмечал, что эта реорганизация управления была по сути пустяковой, не затрагивавшей глубин народной жизни. Но она заставила так понервничать и посуетиться бюрократию, что та потом долго не могла простить этого Хрущёву, увидя в этой попытке совершенствования аппарата чуть ли не покушение на устои.

А Хрущёв задумал новую реорганизацию, чтобы одна московская контора со своими отделениями на местах управляла всем зерновым хозяйством, другая – свиноводством, третья – молочным животноводством и т.д. Но эту перестройку ему не дали осуществить.

 

Сокрушительный удар по советской системе

 

Хрущёв понимал, что, какие бы вредительские действия он ни предпринимал, они останутся мелкими пакостями, пока не сокрушён авторитет Сталина и созданной им советской системы. Поэтому он тщательно выбирал момент, когда нужно будет нанести главный удар по самым устоям СССР.

Не только при подготовке ХХ съезда КПСС,  но и в ходе его работы масштабного осуждения деяний Сталина не предполагалось. Хрущёв в общих чертах говорил членам Президиума ЦК о необходимости довести до сведения делегатов содержание записки, составленной комиссией Поспелова по вопросу о допущенных в прошлом нарушениях социалистической законности. Но до того момента, пока он вышел на трибуну с единолично отредактированным докладом о культе личности Сталина, никто кроме него самого не знал, что же всё-таки будет доложено съезду.

Излагать тут содержание доклада Хрущёва нет надобности. Всем известен и сам доклад, и впечатление, какое он произвёл на делегатов. Тенденциозно составленный доклад, дополнявшийся по ходу его произнесения импровизациями Хрущёва, буквально ошеломил съезд, а затем партию и всю страну, всех наших сторонников за рубежом. Это означало начало конца Советского Союза. Вся дальнейшая его история была «развитием линии ХХ съезда партии» при робких попытках противостояния ей.

Значит ли это, что об ошибках и преступлениях сталинской эпохи не следовало говорить? Нет, сказать правду людям было необходимо. Но именно сказать правду, а не  ошеломлять их односторонне подобранными и в значительной мере фальсифицированными фактами.

Следовало объективно разобраться в той обстановке, в какой проходило строительство социализма в СССР, в расстановке классовых сил в стране и сил на международной арене, показать, как проходили наиболее  важные судебные процессы, чего добивались осуждённые оппозиционеры на самом деле, а не по их субъективным представлениям. Репрессии 30-х годов стали заключительным этапом Гражданской войны в нашей стране, а такие войны всегда бывают наиболее ожесточёнными и кровавыми. Ну и, конечно, рассказать, какой океан мерзости выплеснулся в то время в стране, ведь сейчас установлено, что в основе более чем трети всех дел лежали просто доносы, порождённые завистью, карьеристскими устремлениями, желанием устранить конкурентов или начальников, чтобы занять их место. Но это нужно было делать осмотрительно, не подменяя одну неправду другой, ещё более опасной.

Нужно было и сказать и об ошибках Сталина, и даже действительно о его преступлениях. Он отнюдь не был ангелом, каким его представляют многие наши патриоты. Но создавать образ вождя, всегда капризного, подозрительного, который, сильно напившись, бросает помидорами и фруктами в собеседников, в стены и потолок, недостойно политического деятеля и патриота.

Нельзя не отметить два интересных обстоятельства.

Во-первых, противопоставляя отвратительного Сталина идеальному руководителю Ленину, Хрущёв фальсифицирует факты. Даже биограф Хрущёва Владимир Шевелёв, написавший, что «именно Хрущёв был первым из коммунистических лидеров, попытавшийся отделить Свет от Тьмы, божественное от сатанинского», приводит следующие слова Павла Бунича:

«Ленин оставил после себя пустую казну и совершенно небоеспособную армию, расколотую, разложившуюся и на глазах деградирующую партию, разорённую, разграбленную и распятую страну с тёмным, забитым и, что, возможно, самое главное, неграмотным населением, у которого уже тогда само слово социализм ассоциировалось с пулей в затылок.

Разрушенную до основания промышленность, приведённую в полный хаос финансовую систему, парализованный транспорт, почти полностью уничтоженную квалифицированную рабочую силу и частично уничтоженную, частично рассеянную по всему миру интеллигенцию. Мёртвые фабричные трубы, проржавевшие, оледенелые паровозы, брошенные, полузатопленные корабли, легионы бродяг в лохмотьях, уголовный террор в городах, спокойно сосуществующий с террором государственным.

В нэп удалось во многом восстановить экономический потенциал, но в конце 20-х годов в городах не хватает хлеба, очень трудно шла индустриализация, в деревне нарастало социальное брожение».

А в конце 30-х годов СССР – это уже мощная и в экономическом, и в военном отношении держава. Правда, достигнуты эти успехи были за счёт падения уровня жизни, принудительного труда…

Так ли уж прав Хрущёв, выставляя гениального Ленина на фоне злодея Сталина?

Во-вторых, рассказав о преступлениях Сталина, а впоследствии – и ближайших соратников вождя, Хрущёв не привёл ни одного факта, когда он лично отвечал за репрессии в отношении невинных людей, ограничиваясь общими фразами вроде того, что и него «руки по локоть в крови». В действительности он был в крови по горло, но перед тем, как поднимать тему репрессий, позаботился с помощью поставленных им во главе КГБ людей (особенно генерала Серова) уничтожить по возможности все документы – расстрельные списки, на которых стояла его подпись.

В таком обелённом виде он и решился предстать перед делегатами ХХ съезда партии.

Доклад Хрущёва надолго деморализовал партию и народ, стал толчком для центробежных тенденций в социалистическом лагере и причиной разрыва с Китаем, уничтожил социальную базу коммунистических партий в капиталистических странах, представил нашу страну в самом неприглядном виде в глазах всего человечества. Это грех, которого Хрущёву простить нельзя никогда. Можно понять горькие строки поэта-фронтовика Александра Межирова:

Что ты плачешь, старая развалина, —

Где она священная твоя

Вера в революцию и Сталина,

В классовую сущность бытия…

Шли, сопровождаемые взрывами,

По своей и по чужой вине.

О, какими были б мы счастливыми,

Если б нас убили на войне.

 

Создание «культика»

 

Разоблачая «Культ личности Сталина», Хрущёв призывал вернуться к «ленинским нормам коллективного руководства». На деле, запугав членов Президиума ЦК «сталинизмом», он стал создавать культ собственной личности. Известный политолог Фёдор Бурлацкий, которому приходилось писать речи для Хрущёва и сопровождать его во время зарубежных визитов, рассказывал впоследствии о том, сколь падким на лесть оказался новоявленный руководитель партии и страны, как он окружал себя подхалимами и лизоблюдами, старательно отодвигая от себя людей умных, знающих, честных и принципиальных.

Мне вспоминается потешный документальный фильм «Наш Никита Сергеевич», призванный масштабно показать многогранную деятельность Хрущёва. Особенно комичной выглядела сцена, когда Хрущёв с трибуны мавзолея приветствует демонстрацию москвичей во время праздника. Кинохроника запечатлела Сталина, Молотова и других руководителей страны, и Хрущёв стоял где-то у края трибуны. Но так как и культ Сталина был уже разоблачён, и «антипартийная группа» уже отправлена на пенсию, то все эти персонажи были из кадра вырезаны. И получилось так, что трибуна почти пуста, и лишь с самого её края одинокий Хрущёв весело машет рукой москвичам.

Построив свою карьеру на критике культа личности Сталина, Хрущёв, в отличие от Сталина, не уставал награждать самого себя. В мирное время, не совершая воинских подвигов, он стал Героем Советского Союза, видимо, решил, что за его подвиги в Великую Отечественную (о которых шла речь выше) ему наград недодали. Не говорю уж о том, что он был трижды удостоен звания Героя Социалистического Труда, наверное, за развал сельского хозяйства, системы управления промышленностью и Вооружённых сил.

Хрущёв очень заботился о том, чтобы предательская сущность его политики оставалась незамеченной, а сам он вошёл в историю как исполнитель исторической миссии. Ленин совершил Октябрьскую революцию, Сталин одержал победу в Великой Отечественной войне, а он, Хрущёв, обеспечит высокое благосостояние советских людей.

Конечно, культа Хрущёва не получилось. Культ нельзя создать одними только усилиями продажных журналистов. Хотя он и возникает не без помощи СМИ, но возможен лишь тогда, когда для него есть подлинная основа. Как говорил Михаил Шолохов о Сталине, был культ личности, но была и личность. А оборотень не может быть личностью, у него вместо лица всегда маска, и его сущность жалка и ничтожна.

 

9 января на хрущёвский лад

 

В то время как СМИ трубили об успехах в сельском хозяйстве, трудности с продовольствием нарастали, денег в бюджете катастрофически не хватало. Хрущёв и тут нашёл выход.

В 1962 году были подняты цены на продовольствие, а одновременно, как нарочно, рабочим-сдельщикам повысили нормы выработки, то есть за ту же зарплату они должны были больше трудиться. Недовольный ропот шёл по всей стране, а в Новочеркасске начались волне­ния, конечно, как установило КГБ, не без участия провокаторов. Рабочие электровозостроительного завода, поддержанные другими жителями, пошли с портретами Ленина и красными флагами к руководству города.  Но из Москвы был срочно дан приказ: подавить волнения любыми мерами! Впер­вые за долгие годы солдаты стреляли народ. Десятки мирных демонстрантов были убиты и ранены. «Зачинщи­ков», конечно, нашли, и ряд лиц, оказавшихся втянутыми в события, были арестованы и быстро осуж­дены.

Новочеркасские события стали своего рода реабилитацией Николая II, слуги которого 9 января 1905 года так же расстреляли мирное шествие рабочих к царю.

 

Карибская авантюра

 

Имя Хрущева тесно связано с «карибским кризисом». В начале 60-х он решил разыграть «ку­бинскую карту». Не нашлось ниче­го лучшего, чем установить на Ку­бе наши ракеты, способные нести ядерный заряд. Началось строите­льство стартовых площадок в об­становке «глубокой секретности» (позволявшей видеть их чуть ли не с американского берега). Америка заволновалась.

«Собственно говоря, — свиде­тельствует Г. Н. Большаков, кото­рому довелось стать важным сви­детелем событий, — страсти буше­вали не столько вокруг самих ра­кет, сколько вокруг нашей позиции упорного отрицания факта их уста­новки вблизи американских бере­гов. Американцы давно уже поста­вили свои ракеты у нас под носом — в Турции. Но об этом факте знал весь мир, включая Советский Со­юз. А вот наша нарочитая (!) сек­ретность сковывала действия со­ветской дипломатии. Где и когда бы ни поднимался вопрос о Кубе, сразу же вставал другой: есть ли на Кубе советские ракеты? Прямое отрицание сразу же трактовалось, как ложь.

А в умах простых американцев все это срабатывало против нас. Недоверие к СССР и его действиям росло…»

И не только «в умах простых американцев». Представьте себе картину: вот в ООН американский представитель показывает всему миру фотографии, неопровержимо свидетельствующие о наличии на Кубе ракет. Спрашивают (в оче­редной раз) советского представи­теля: так есть ли там ракеты? А он, следуя строжайшим инструкциям, встает и в сотый раз говорит: «Нет!». Что тут можно о нас по­думать?

Эта недостойная комедия длилась до того дня, когда один из чинов аме­риканской администрации позво­нил Большакову:

— Ну, что, Джорджи, есть ваши ракеты на Кубе?

— Нет!

— Так вот, твой друг Бобби (Роберт Кен­неди. — А. Т.) просил тебе пере­дать, что есть. Это сегодня сказал Хрущев (в беседе с каким-то аме­риканским бизнесменом!).

Это был гром среди ясного не­ба». («Коммунист Вооруженных сил», 1989, № 21).

Да, Хрущев не просто рассказал о ракетах, но и пообещал их вывез­ти, что и сделал с необычайной быстротой, демонстративно оско­рбив Кастро, любезно предостави­вшего ему свою страну в качестве заложницы невиданного по воз­можным последствиям конфликта.

В чем смысл Карибского кризи­са? По-видимому, он должен был стать поводом для развязывания войны.

Да-да, как же… мир на пороге ядерной катастрофы… и лишь в по­следний момент…

Да бросьте, какая там «ядерная катастрофа»! Просто на одной сто­роне стоял вооруженный до зубов блок НАТО, а на другой — только что аккуратно разоруженный в припадке миролюбия Советский Союз (марионеточный Варшавский договор не в счет). Начало воен­ных действий в Европе (особенно при таком Председателе Совета Обороны СССР) вполне могло при­вести если не к разгрому СССР, то для начала — к ликвидации Вар­шавского Договора и выходу на­товских войск на наши западные границы.

Нас спасло только то, что Амери­кой в то время управлял свой Хру­щев — ирландец Кеннеди, видимо, искавший любые возможности подложить свинью англосаксам и нашедший союзника для этого.

Еще до начала истории с ракета­ми с упоминавшимся Большако­вым вел разговоры Р. Кеннеди, который однажды попросил его вый­ти лично на Хрущева и под боль­шим секретом передать ему, что в Америке есть силы, заинтересо­ванные в дружбе с СССР, но они испытывают огромное давление со стороны «ястребов».

Вдохновленный ответственной миссией, Большаков, промаявшись без сна всю ночь, поспешил в Пи­цунду к Хрущеву. Там к нему «вышел загорелый и улыбающийся Никита Сергеевич. Он был одет в расстегнутую у ворота украинс­кую рубаху. Кто-то из сопровожда­ющих подал ему соломенную шля­пу».

Большаков, волнуясь, передал ему слова Кеннеди.

«Прибедняются, — заметил Хру­щев. — Президент он или не прези­дент? Если сильный президент, то ему некого бояться. Вся власть в его руках, да еще брат — ми­нистр юстиции». (Коммунист Во­оруженных сил», 1989, № 20; см. «Новое время», 1989, № 4, 6).

Н-да, бедный Кеннеди… , А через некоторое время Дж. Кеннеди был убит. Ну, это понятно: американские «ястребы» не могли простить ему стремления снизить уровень международной напря­женности и прорваться к «новому мышлению» — вот и убрали его. А что другой творец «нового мыш­ления»— неужели не было ника­ких происков и против него?

Оказывается, «были». Сразу по­сле трагедии в Далласе у нас были арестованы три молодых человека — прибалты или похожие на прибалтов: КГБ было поручено найти «литовский след». Они были быст­ро осуждены за «попытку покушения на Хрущева». Так что если бы кто-то вдруг спросил: а что это, одного миротворца убили, а на другого даже и захудалого поку­шения не было, то тут можно было торжественно предъявить узников: как же, очень даже было. Но вско­ре Хрущева убрали другим спосо­бом (понятное дело, «силы, не за­интересованные в деле мира»), и надобность держать за решеткой несчастных отпала («Новое вре­мя», 1990, № 35).

Раз уж мы коснулись темы связ­ных и посланников, давайте поду­маем о такой загадочной фигуре, как Пеньковский. Он ведь удивил англичан тем, что сам вышел на них и стал настойчиво предлагать свои услуги. Одни говорят, что его выследили случайно; другие — что контрразведчики почему-то были долго уверены, что он выполняет «особо важное задание» (см. например, «Известия» от 29.05.93).

Член суда над Пеньковским предполагает, что следствие уста­новило порядка 10 процентов его вреди­тельской деятельности. Предста­витель ЦРУ недавно сказала, что США до сих пор пользуются дан­ными, предоставленными им.

Создается впечатление, что Пеньковский был послан на Запад, и ему была создана очень надеж­ная «крыша». Высказывалось даже предположение, что он был связным между Хру­щевым и британской разведкой. Известно, что Советское правительство нередко использовало своих агентов для дезинформации противника.

В последнее время стали погова­ривать о том, что англичане не при­ложили достаточных усилий, чтобы спасти Пеньковского. Но дело, воз­можно, не только в «отработанном материале» и «их нравах»; Пенько­вского нельзя было очень уж спа­сать, так как след мог вывести на гораздо более высокую фигуру.

 

«Хрущёвская оттепель»

 

Как отмечали В.А.Лисичкин и Л.А.Шелепин в упомянутой выше книге, «каста идеологов КПСС, по сути враждебная своей стране, начала складываться задолго до 1946 гожа (то есть до начала «холодной войны, за которое принято считать речь Черчилля в Фултоне. – М.А.)… Уже перед войной оформившаяся каста идеологов заняла уникальное положение… Главное занятие – безудержное восхваление марксизма-ленинизма и существующего руководства. Идеологические кадры находились вблизи вершины пирамиды власти, в них вливались люди без принципов, малограмотные, ни за что не отвечавшие и стремившиеся сделать быструю карьеру. Шёл стремительный антиотбор кадров. Они стали заманчивой целью для внедрения агентов влияния. Так возникала ахиллесова пята советского государства…

В послевоенный период отнюдь не люди, прошедшие фронт и имевшие огромный опыт практической работы, определяли работу идеологической сферы… Эта бесчестная камарилья образовала при Хрущёве своего рода «мозговой трест» и стала управлять всей идеологической работой в стране… можно сказать об образовании новой касты жрецов…

Постепенно идеологи занимают как служители культа новой религии особое положение в обществе. У них появляется реальная власть; именно они судят – отвечает ли речь или публикация того или тного лица канонам…сформировавшаяся каста жрецов была по сути своей идеальной системой для использования в психологической войне против СССР…

Именно в хрущёвские времена люди разучились самостоятельно мыслить, анализировать и обобщать, разучились или вообще не приобрели навыка говорить с массами нормальным человеческим языком… Но главным итогом этого периода стало относительное закрепление пятой колонны в руководстве страной… Период «оттепели» сыграл значительную роль в утверждении у власти и создании имиджа группировки Хрущёва».

При Хрущеве началось создание сословия диссидентов — под ви­дом «гонений» на них. «Каждая из составляющих этой системы выполняла свои, казалось бы, независимые задачи, но и те и другие действовали в интересах Запада под его диктовку. Создавалась лишь видимость противостояния: идеологи КПСС – диссиденты. На деле разыгрывался спектакль, действующие лица которого сознательно или бессознательно озвучивали свои роли. Идеологи КПСС получили возможность не только создавать диссидентов, из людей, не имеющих отношения ни к какой политической деятельности, но и парадизовать любую инициативу сторонников советского государства, направленную на критику идеологов или на улучшение ситуации в стране, приписав их к диссидентам (что я испытал на собственной шкуре. – М.А.). Теперь они были застрахованы от любой случайности. С другой стороны, организовав диссидентское движение и придав его участникам имидж страдальцев за идею, идеологи КПСС создали условия для эффективного вмешательства ЦРУ и западной пропаганды».

Эта по­хвальная практика была впоследствии перенята Андроповым. К чему она привела — мы видим.

Именно Хрущёв настоял на том, чтобы в журнале «Новый мир» был напечатан  рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича», в котором впервые вышла на свет Божий так называемая «лагерная правда». Взрывной эффект произвели выход сборника «Литературная Москва» с рассказом Александра Яшина «Рычаги» и другими столь же разоблачительными произведениями, повесть Владимира Дудинцева «Не хлебом единым…». Скандальные выступления Хрущёва при посещении выставки картин художников-абстракционистов, его критика ряда кинофильмов, стихов Андрея Вознесенского только способствовали привлечению внимания общественности к деятелям искусства, которые без этого, возможно, оставались бы известными только в узком кругу их почитателей. Интересно, что раскритикованные диссиденты получили вскоре возможность побывать во многих странах мира.

 

Сокрушение коммунистического идеала

 

Очернив Сталина и весь советский период нашей истории, Хрущёв предложил принять новую программу КПСС, составленную так, что ставился под сомнение сам идеал коммунизма, а это лишало партию и народ вдохновляющей перспективы. Эта сторона его деятельности разобрана в упоминавшейся уже книге А.А.Зверева.

До этого момента коммунизм воспринимался в народе как некая отдалённая перспектива. И вдруг новая программа торжественно провозглашает: «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!». При этом построение основ коммунизма было приурочено к 80-м годам ХХ века. «С постановкой этого лозунга идеал коммунизма в нашей стране был поставлен в безвыходное положение, был приговорён к гарантированному уничтожению.

Ведь наступят эти 80-е годы, и окажется, что коммунизм не построен. Значит, партия обманула народ. А если объявить коммунизм построенным, получится ещё хуже. Это общество со множеством недостатков (а они неизбежно останутся, ибо многие из них уходят в глубины человеческой природы) – и есть обещанный вами коммунизм? Тогда, выходит, мы зря стремились к этой цели «все семьдесят лет»? И вы говорите, что это и есть идеал, и лучше его ничего уже быть не может? И достижение идеала означало бы конец истории, невозможность дальнейшего движения вперёд.

Единственным выходом в этой ситуации было бы разъяснение ложности самого идеала коммунизма на основе развития теории русской советской цивилизации, но к этому не были готовы ни партия, ни народ.  Теоретическая работа в партии по сути давно уже прекратилась, а во времена Хрущёва все ведущие позиции в сфере идеологии прочно заняли деятели «пятой колонны», и любая попытка глубоких исследований или даже добросовестного рассмотрения «основ марксизма-ленинизма» мгновенно пресекалась как проявление «ревизионизма».

Вот пример деятельности советников и референтов такого рода.

Политолог Фёдор Бурлацкий, писавший речи для Хрущёва, откровенно признаётся в своей книге «Никита Хрущёв и его советники» (М.,2002):

«Я немного горжусь тем, что своей рукой вписал в Программу КПСС отмену диктатуры пролетариата – главного в марксизме, теоретического обоснования массовых репрессий (с. 126).

Но самым губительным для будущего страны стала такая конкретизация идеала, как призыв «догнать и перегнать США». В Программе КПСС такая задача была поставлена в целом, а на ближайшие годы предлагалось перегнать США хотя бы по производству мяса и молока.

«Этот с виду совершенно безобидный и «мобилизующий» лозунг и оказался инъекцией, позволившей влить чужие убийственные идеалы в виде образа жизни и устройства другой страны… Раз «догоним и перегоним США» было принято, то этим самым было заложено признание превосходства Америки и желанность достижения её «стандартов», стремление к их достижению.

Этим были достигнуты как минимум две цели.

Первая. Появилась база для любых преобразований в любой области культуры, науки, экономики, техники и т.д., достаточно было бы объявить, что так «принято» в «ведущих» странах. Появилась железная база для оплёвывания и дискредитации всего отечественного, потому что критерием в этом случае выступает не соответствие разработки (или обычая, привычки, песни, танца, образа жизни и т.д.) совершенству как самостоятельному идеалу, а соответствие их «мировым стандартам». Позиция, направленная на «соответствие мировым стандартам» — это всегда проигрышная позиция «вечно догоняющего».

Вторая. Так как полного «достижения» (полного копирования чужой страны) быть не может, всегда будут какие-то отличия, то их всегда можно показать как очень значимые. Значит, полного достижения никогда не получится, и по признаку «недостижимости» образ жизни Америки, её устройство и т.д. стал для нас настоящим идеалом…

В принципе правительство должно отвечать за динамику жизненно важных показателей, таких, как средняя продолжительность жизни, рождаемости, смертности, качества населения, преступности и экологической ситуации.  Другими словами, улучшение динамики показателей своей страны есть идеал для организованных действий правительства. Но если в идеал возведены ценности другой страны, то вышеперечисленные ориентиры собственного развития и совершенствования, конечно же, исчезают, они в этом случае даже не формулируются!.. Страна начинает жить как бы без своего правительства. Обратные связи замыкаются на достижение чужих стандартов производства, потребления, поведения, и т.д. Вместо правительства начинает работать некоторый координирующий орган, удовлетворяющий интересы чужой страны. А раз удовлетворяются чужие интересы, то значит и власть чужая, и правительство чужое.  И что интересно и очень важно! В случае подмены идеалов опасности никто не видит.

Даже сейчас, когда США (вместе с «великолепной семёркой») приступили уже к прямому дележу и захвату наших земель, ресурсов (А.А.Зверев приводит названия западных концернов, созданных для скупки земель и освоения территории Тюменской области. – М.А.), уничтожению населения, многие не ощущают исходящей от этих стран опасности и только по той причине, что и США и другие страны Запада для них идеал, а от идеала опасность разве может исходить? Разум такую мысль ещё в состоянии понять, но подсознание её отвергает.

Следствия подмены идеалов отразились в каждой частичке общественного организма, в каждой голове, в каждой организации. Например, присущее нашему народу гостеприимство с лёгкостью перешло в преклонение, можно даже сказать, в самое настоящее лизоблюдство перед иностранцами. Иностранцам лучшая гостиница, лучшая еда, лучший курорт, почёт не по заслугам и т.д. Сейчас это дошло до полного маразма: наши люди за равный по качеству и количеству труд получают в 100 – 150 раз меньшую оплату, чем американец или, допустим, француз.

Подмена идеалов, а также вселённое чувство беспечности позволило нанести мощные удары по самым болезненным, жизненно важным точкам: по экономике, науке, культуре, технике, Армии и т.д.».

Лозунг «догнать и перегнать!» не был изобретён Хрущёвым, он был выдвинут ещё Лениным, затем лежал в основе программы индустриализации СССР в 30-е годы. Но после Великой Отечественной войны у нас прошла кампания по борьбе с космополитизмом и преклонением перед иностранщиной, утверждалась идея о превосходстве русской и советской науки, даже вообще о превосходстве советского человека над обывателями капиталистического мира, и, казалось, устаревший лозунг навсегда остался в прошлом. Хрущёв его возродил, и последствия, так тонко проанализированные А.А.Зверевым, вскоре не замедлили сказаться.

 

Оборотень даже в быту

 

Кинохроника донесла до нас драгоценные кадры посещения Хрущевым выставки абстракционистов или встречи с Кеннеди. И там и там он передвигается какой-то непередаваемо странной прыга­ющей походкой, как подслепова­тый или паралитик.

А вот когда Никита Сергеевич идет с группой делегатов на XX съезд, ничего этого и в помине нет — ни дать ни взять динамичный руководитель!

В трусливом и подлом фильмике «Досье на гене­рала Власова» есть один кадр, из-за которого его, собствен­но, и стоит посмотреть. На бес­крайней равнине, на раскисшей до­роге стоит машина, около нее в фу­ражке со звездочкой и шинели без знаков различия (это, наверное, 1942 г.) стоит Хрущев. Стоит, рас­ставив ноги, и, неприятно распу­стив губы и поигрывая пухлыми пальцами на толстом брюхе, ощу­пывает пространство своими ма­ленькими, острыми, умными глаз­ками.

Писатель Владимир Тендряков видел Хрущёва единственный раз на встрече руководителей партии и правительства с деятелями искусств. Он подметил: Хрущёв, представляясь добродушным человеком и радушным хозяином, на деле был всегда настороже и просто пронзил Тендрякова, с которым раньше никогда не сталкивался, своим острым подозрительным взглядом. На той встрече, сильно напившись, он перебивал выступавших, пошло острил, вообще вёл себя недостойно руководителя великой державы.

В глазах народа Хрущёв выглядел как образец коммуниста, простого рубахи-парня, своего человека и для рабочих, и для крестьян. А в действительности он был бабник и пьяница, пил коньяк большими стаканами и напивался до такого бесчувствия, что не мог проснуться для отправления физиологических потребностей, и всё это происходило у него прямо в постели. Об этом вспоминает Серго Берия – в доме Лаврентия Берия Хрущёв часто останавливался, когда приезжал в Москву с Украины, и разгребать следы его подвигов приходилось домработнице.

То был ОБОРОТЕНЬ, умевший перевоплощаться и лицедейство­вать. Вот почему так мало фото­графий и кадров, где он внимате­льно смотрит умными глазами; на взгляд большинства он просто типичный кукурузник!

 

Чьи же интересы выражал Хрущёв?

 

Каким бы жутким оборотнем ни был Хрущёв, он не мог бы удержаться у власти и нескольких недель, если бы у него не было весомой социальной опоры. Что же это были за силы?

Прежде всего, это – переродившаяся советская правящая элита, партийная, хозяйственная, военная и прочая номенклатура. Рой Медведев писал в своей политической биографии Хрущёва:

«Как маршалы наши устали в конце концов от войны и опасностей и хотели спокойно жить в своих дворцах, так и министры и секретари обкомов, всецело обязанные Сталину, устали от болезненной его подозрительности , от страха репрессий, от ночных бдений в своих кабинетах…». Однако высшая бюрократия была заинтересована лишь в устранении крайностей сталинского режима, но не в потрясении основ, которое могло бы поколебать её авторитет. Хрущёв был свергнут, когда пошёл дальше этой грани.

Очень важно, что на первом этапе деятельности Хрущёва в качестве Первого секретаря ЦК его поддерживал партийный аппарат. Пока Маленков был вторым секретарём ЦК при Сталине, он противился намечавшемуся курсу Сталина (и Берия) на переход реального управления экономикой от партии к правительству. Став председателем Совета Министров СССР, Маленков объективно вынужден был проводить тот же курс Сталина, а аппарат тормозил такую перестройку. Маленков выступил с заявлением, всполошившим партийных боссов всех уровней, будто аппарат КПСС отстал от жизни и мешает прогрессу страны. Хрущёв тут же его поправил: да, у аппарата есть недостатки, но аппарат – наша главная опора, за что удостоился продолжительных аплодисментов.

Безусловными сторонниками Хрущёва были Ларина – последняя жена Бухарина, потомки Якира, Антонова-Овсеенко и других видных деятелей, репрессированных при Сталине и реабилитированных при Хрущёве. «Хрущёвкой» считала себя и Анна Ахматова, которой он вернул сына. Большинство тех, кто принадлежал к этой прослойке, пылали жаждой мести за погибших родителей, за утраченное общественное положение. Кто-то очень метко заметил, что в правящий круг «вернулись мстители».

Наконец, верной опорой Хрущёва служили выпестованные им диссиденты.

Ну, а за пределами СССР Хрущёва поддерживали коммунисты и социалисты, которые не стремились к свержению капитализма, а желали лишь улучшения материального положения трудящихся в рамках существующего строя, — те, кого раньше было принято именовать реформистами и оппортунистами, то есть врагами. Правящие круги капиталистических стран, конечно, понимали, что деятельность Хрущева по разрушению Советского строя полностью отвечает их интересам, но не спешили провозглашать его героем, как это впоследствии они сделали с Горбачёвым. Им было выгоднее представлять Хрущёва как коммуниста, верного ленинца, который лишь борется со сталинскими «перегибами».

 

И кем же он всё-таки был?

 

Уже упоминавшийся поклонник Хрущёва Владимир Шевелёв определял его так:

«Хрущёв – первый классический представитель рвущегося к власти второго поколения большевиков – бойцов против поколения Октября».

Это надо понимать так: Хрущёв – карьерист.

Публицист Игорь Бунич писал: «На роль нового руководителя партии и государства был выдвинут наиболее ничтожный и покладистый из всех членов бывшего сталинского Политбюро – Хрущёв, в котором номенклатура видела просто марионетку, полностью послушную её воле».

Выходит, Хрущёв, как любил говорить о своих партнёрах персонаж «Золотого телёнка» Паниковский, это «жалкая, ничтожная личность».

Премьер Китая Чжоу Эньлай, когда Хрущёв напомнил, что тот — выходец из рядов буржуазии, спокойно ответил: «Мы с Вами оба изменили своему классу».

Значит, Хрущёв – просто ренегат?

В.А.Лисичкин и Л.А.Шелепин констатируют:

«Далеко идущая операция «Сталин» положила начало подрыву веры в социализм, преданию анафеме всего советского прошлого. «Возвращение к ленинским принципам» привело к расколу общества по нескольким направлениям, в частности реанимировало противопоставление «красных» и «белых», верующих и неверующих. Произошёл необратимый раскол и ранее единого международного коммунистического движения на правых (еврокоммунизм), центр (КПСС) и левых (маоизм).

Везде на переднем плане был Н.С.Хрущёв, прославляемый как продолжатель дела Ленина, как спаситель от «тоталитарного» прошлого, а идеологи, управлявшие им, оставались в тени. Многие действия Хрущёва несомненно лежали в русле психологической войны против СССР, но их реальный смысл он сам, по-видимому, не вполне сознавал. Можно образно сказать, что Хрущёв заложил целую серию бомб замедленного действия – систему мероприятий по созданию предпосылок уничтожения СССР в будущем… Хрущёв был марионеткой в руках идеологов КПСС».

Получается, будто пришёл к руководству партией и страной глупый недоучка, которым управляли некие умные и грамотные идеологи.

Все эти определения только отчасти правильны, они недостаточны, не раскрывают главного.

Карьерист обычно безыдеен, ему всё равно, кому и ради чего служить, а Хрущёв делал карьеру и шёл к вершине власти для того, чтобы осуществить свою мечту. На 32 года раньше Горбачёва он пришёл к руководству Советской страной, чтобы её уничтожить.

Не было среди идеологов такого хитрого человека, который смог бы перехитрить Хрущёва и манипулировать им. Если Фёдор Бурлацкий и внёс в Программу КПСС пункт об отказе от диктатуры пролетариата, то только потому, что Хрущёв давно уже об этом думал. Сам Бурлацкий раскрывает кухню подготовки речей и других документов Хрущёва: вождь многократно наговаривал, что нужно в документе отразить, а идеологи потом это оформляли. Ничто, не отвечавшее замыслу Хрущёва, в ответственный документ попасть не могло.

Но откуда же берутся в верхах правящей партии такие отщепенцы?

Их появление отчасти закономерно. Идеальное человеческое общество невозможно в принципе, и среди его неустранимых противоречий есть противоречие между государством и личностью. Его пытался выразить Пушкин в «Медном всаднике»: Пётр, поднявший Россию на дыбы, и Евгений, мечтающий о тихом семейном счастье с Парашей. Покойный литературный критик Игорь Дедков тоже размышлял над соотношением планов государства и желания индивида, которому жизнь даётся только один раз, прожить её по своему разумению. В экономике это противоречие выражается в противопоставлении централизованного управления и свободы личной инициативы,  плана и рынка.

В советский период радели о создании условий для рыночной экономики Ленин и Бухарин, Рыков и Дзержинский, Рудзутак и Киров, Берия и Хрущёв. Все они воспринимали государство как некоего монстра, чудище «обло, озорно, стозевно и лаяй», твердыню бюрократизма, с которым надо вести беспощадную борьбу на уничтожение, тогда как государственность – это основа русского и советского миропонимания. В конечном счёте эта борьба должна привести к свержению Советской власти и возрождению капитализма. Хрущёв с его идеалом мещанина, помешанного на блинах с маслом и сметаной, был как бы самой природой предназначен на роль носителя антигосударственной антисоветской идеологии.

Борьбу против культа личности Сталина начал не Хрущёв, а Маленков, причём буквально на следующий день после похорон покойного вождя. Правда, начал он её с мелочей и до серьёзных разоблачений довести не успел. Когда Хрущёв выступил со своим планом разоблачения деяний Сталина, Маленков был в числе тех, кто возражал против такого кавалерийского наскока. Есть все основания утверждать, что никто, кроме Хрущёва, не смог бы придать ей такой накал, превратить её в мощнейшее орудие разрушения Советского строя.

В первой главе настоящего обзора приводились высказывания различных деятелей о том, что, не будь Ленина, не произошла бы Октябрьская революция. С такой же степенью уверенности можно говорить, что, не будь Хрущёва, борьба с культом личности Сталина пошла бы по иному, более конструктивному руслу. В этом смысле можно считать Хрущёва фигурой исторического значения, по крайней мере не меньшей, чем, например, Гришка Отрепьев.

Вот почему мне кажется, что нельзя выразить отношение к нему лучше, чем это сделал Арсений Тонов в упоминавшейся выше статье:

«Был ли когда-нибудь еще столь матерый враг, топтавший нашу зе­млю? И кем надо быть, чтобы рас­пространять байки о «последнем коммунисте», «неоднозначной лич­ности» и т. п.?

В последнее время стали повто­рять, будто «не было еще в исто­рии такого (горбачевского) геопо­литического предательства». Да было, было… Так он водил за нос всех десяток лет. И все-таки доводился: был снят со всех постов, причем очень обидно — без всякого намека на военное положение или что-ни­будь столь же значительное!

Хрущев был низложен в день По­крова Богоматери. Отчего Небёсные Силы нас спасли тогда? Неиз­вестно. Последней его инициати­вой было ходатайство о присвоении звания Героя Советского Союза (посмертно) некоему Рихарду Зорге, числившемуся перед войной в на­шей военной разведке, хотя его прямой начальник Жуков призна­ется, что он о нем «узнал после войны» («Воспоминания и размыш­ления»). Уже после хрущевского падения Микоян оформил эту ини­циативу Указом, и японцы (?!) вы­секли силуэт Золотой Звезды на могиле нового советского героя.

Говорят, что следующим шагом Хрущев хотел реабилитировать Бухарина. Был такой деятель у нас. Если кто не читал посвящённой ему главы настоящего обзора или о нем забыл, то пусть т. Вышинский поможет вспомнить.

«Вышинский. Выскажите, подсу­димый Бухарин, как практически это облеклось у вас в антисоветс­кую деятельность?

Бухарин… Если формулировать практически мою программную установку, то это будет в отноше­нии экономики — государственный капитализм, хозяйственный му­жик-индивидуал, сокращение кол­хозов, иностранные концессии, уступка монополии внешней торго­вли и результат — капитализация страны» (Судебный отчет по делу антисоветского «право-троц­кистского блока»…).

«Да, — скажет иной, — Хрущев был, оказывается, сознательным вра­гом, но все-таки не слишком ли мы к нему суровы — все-таки при нем к смерти приговаривались неизме­римо меньше людей, чем при Ста­лине…».

Что на это можно возразить? Есть маньяки, которые выскаки­вают на улицы с топором и гоняют­ся за прохожими. Есть такие, кото­рые подстерегают свои жертвы в темных подворотнях. А есть та­кие, которые выливают яд в водо­провод большого города и, затаив­шись, наблюдают: сколько человек понесут ногами вперед?

В последнем случае нет ни кро­ви, ни изуродованных трупов, но если те два типа убийц могут поре­шить десяток-другой, то «тихие» могут губить людей тысячами. Не­даром еще Дзержинский (с подо­зрительной осведомленностью) го­ворил, что «один гад, засевший в системе снабжения, может сде­лать вреда больше, чем дивизия на фронте».

В чем дело, почему в промежут­ках между великими (такими, как давно признанный великим Сталин или совершенно еще не оцененный Брежнев) власть захватывают из­верги (Ленин — Хрущев — Горба­чев)? Надеюсь, читатель понимает, что дело не в том, что политика последних нам «не ндравится», а в том, это были деятели, жажда­вшие просто уничтожить свою страну!

Конечно, приход Хрущева к власти не случаен. Он был подго­товлен практикой слепого подчи­нения кумирам («Сталин думает за нас», декламировали в послевоен­ные годы), а укрепился на тайной жажде «хорошей жизни», усилива­вшейся в обществе по мере дости­жения им все новых и новых высот.

Но все же, почему в Англии или Америке почти не бывает столь яр­ко выраженных перерожденцев у власти?

А может быть, потому, что у них мало и таких цельных деятелей, как Сталин или Брежнев?

Конечно, все хрущевские деяния не осветить и в огромном труде. И всё же, надеюсь, теперь можно с достаточным основанием объяснить, кто такой Хрущев и поче­му им двигала такая неуемная жа­жда разрушения России.

Но конец карьеры Хрущёва жалкий. Его турнули, словно нашкодившего мальчишку, и отправили на пенсию, отстранив от всякой общественно значимой деятельности. Первое время он неподвижно сидел на своём «острове Святой Елены» и плакал. Затем стал наговаривать на магнитофон свои «Воспоминания», которые были не столько мемуарами, сколько оружием в идеологической борьбе против ненавистного ему Советского строя. Но это были уже просто мелкие пакости по сравнению с его свершениями во время пребывания у власти. Да и сменивший его на посту Первого секретаря ЦК КПСС Л.И.Брежнев без лишнего шума, никого не разоблачая, начал понемногу устранять страшные последствия хрущёвского правления.

Но идея реставрации рынка не умирала и при Брежневе, и главным её носителем принято считать А.Н.Косыгина. Но это неправда. Её двигали совсем иные силы и иные персоны.

Михаил АНТОНОВ. КАПИТАЛИЗМУ В РОССИИ НЕ БЫВАТЬ!

 

Глава 6. ЛЕОНИД БРЕЖНЕВ — ГЕНИЙ ОРГАНИЗАЦИИ

 

Заурядный деятель страну из кризиса не выведет

 

Писатель Сергей Семанов начинает свою книгу «Брежнев – правитель золотого века» (М., 2002) с оправдания выбора её героя. Дескать, либералы высмеивали старческую манеру Брежнева говорить и вообще представляют его в карикатурно-идиотском виде, тогда как он от первого дня своего восшествия на «престол» Партии и Советского государства бразды правления из рук никогда не выпускал.

Далее следовал перечень достоинств этого политического деятеля. Он не был таким замкнутым и нелюдимым, как Ленин, таким жестоким, как Сталин, не впадал в истерики, как Хрущёв, не имел «двойного дна», как Андропов. Брежнев был безусловный патриот, интересы Родины были для него первостепенными. Награды любил, но все они остались в России. Дети особняков и поместий не имели – ни в Советском Союзе, ни тем паче за его пределами.

Ну, а за списком достоинств следовал реестр слабостей, вследствие чего Брежнев так и не стал крупным политическим деятелем. Был он плохо образован, его культурный уровень и вкусы просты до примитивности, слабоволен и недостаточно решителен, а это величайшая слабость для руководителя мировой сверхдержавы.

Но самый главный недостаток Брежнева, считает писатель, в том, что он не имел великой цели, без чего просто невозможно стать великим политиком. У Ленина и Сталина великая цель была. Была она даже у Хрущёва – незамысловатая до убогости, но была – наполнить желудки советских граждан.

Брежнев отбросил хрущёвские истерические метания, что грозило гибелью Советской державе. Он пытался продолжать лучшее, что осталось от его предшественников: державная мощь, космос, прославление страны во всём – от высших научных достижений до спорта. Но именно «продолжал», а не создавал новых идей и не искал новых сил. Иными словами, он был эпигоном, а эпигоны великими не становятся.

Вот так видит Леонида Брежнева писатель, один из самых видных идеологов русского патриотического движения. Да и либералы, ненавидящие Сталина, хотя и поругивают Брежнева за ползучую реставрацию сталинизма, относятся к нему без особой злобы, видимо, полагая, что осмеянный заурядный политик даже ненависти не заслуживает.

В частности, Рой Медведев, написавший книгу о Брежневе, видит в нём человека даже не второго, а третьего плана. Брежнев, по мнению историка, был тщеславен, но не особенно честолюбив, он не стремился к выдвижению на первую роль, а тем более к неограниченной власти, не пробивался вперёд, используя все дозволенные и недозволенные средства, не был не только выдающимся лидером, а вообще лидером. Брежнева продвигали другие, и в этом, может быть, таится загадка столь необычной его карьеры. Он не был даже выдающимся человеком, а посредственным и слабым, несамостоятельным и неглубоким руководителем, скучным и малоспособным бюрократом. Брежнев не обладал харизмой, и его соратники просто им пренебрегали. Время его правления стала «эпохой подхалимажа», вседозволенности руководителей и бюрократизма, торможения и застоя. И если это был период спокойной жизни для страны, то только потому, что назревшие проблемы не решались, а откладывались, чтобы потом, накопившись, разрешиться взрывом.

Так что о Брежневе устанавливается едва ли не единодушное мнение: недалёкий слабовольный человек, почти случайно оказавшийся во главе партии и государства, просидел на своём посту 18 лет, не совершив ничего особенного – ни хорошего, ни плохого.

Ну, с либералов какой спрос. А вот почему русский идеолог Сергей Семанов не заметил исторического подвига Леонида Брежнева, это нуждается в пояснении. Видимо, по следующим причинам.

Во-первых, Сергея Семанова восхищает то, что Ленин был одушевлён великой идеей, не оговариваясь, что эта идея (я имею в виду послеоктябрьский период, когда Ленин возглавлял партию и государство) была гибельной для России.

Во-вторых, у Хрущева он тоже видит идею – накормить советских граждан, тогда как на деле главной задачей Хрущёва было разрушение ненавистного ему Советского государства, которое он, как признаёт сам Сергей Семанов, оставил разваленным,  оказавшемся перед угрозой гибели.

В-третьих, писатель считает полноценным культурным человеком лишь того, кто читает серьёзные научные и художественные произведения, а потому отказывает в праве на гениальность вождю, ограничивающемуся просмотром телевизионной программы «Время» и иллюстрированных журналов.

Ну, и, в-четвёртых, Брежнев не позвал к управлению государством русских патриотов (так милых сердцу Сергея Семанова, хотя совершенно очевидно, что к руководству многонациональным и многоконфессиональным СССР они были совершенно непригодны).

Вот и не увидел Сергей Семанов противоречия в собственной оценке Брежнева. Середнячок принял от Хрущёва разваленное государство, находившееся на грани массового голода и вообще развала, — и…

«Царствие» Брежнева для простого российско-советского труженика было самым благоприятным временем во всём многострадальном ХХ веке. Ни войн, ни революций. Ни голода, ни потрясений. Жизнь медленно, с перебоями, но улучшалась. Советский рубль и вклады в сберкассах были незыблемыми». Ну, и разные другие мелочи: жильё по большей части предоставлялось бесплатно. Юноши и девушки из самых простых семей могли без блата и без взяток поступать в МГУ и другие престижные учебные заведения. Бесплатным было и лечение. Служба в армии почиталась высоко.

Принять разорённую страну и ввести её в «золотой век» — середнячку такой подвиг не по силам. Тут одно из двух: или этого исторического подвига не было, или его организатор – гений.

 

Человечный человек во главе великого государства

 

О личных качествах Брежнева написано много, в какой-то мере эти суждения попытался систематизировать В.Шелудько в книге «Леонид Брежнев в воспоминаниях, размышлениях, суждениях» (Ростов-на-Дону, 1998). Но даже его противники не могут отрицать, что Брежнев, при всех своих слабостях, особенно усилившихся после болезни, поразившей его в последние годы жизни, был воплощением многих лучших качеств нашего народа.

Брежнева отличали доброжелательность, сердечность, верность в дружбе и привязанностях, внимательное отношение к собеседникам и товарищам и забота о них (разумеется, в той мере, в какой это может позволить себе политик, всегда живущий в окружении завистников и конкурентов). К тому же он был внешне красив, по-военному подтянут, и не удивительно, что нередко порождал у окружающих обаяние (которое, как он сам признавался, рассматривал как важный инструмент в политике). И можно понять его удивление в связи с приставленной к нему большой охраной: «Интересно, кто же в меня стрелять будет, кому я что плохого сделал?»

Да, был он, наверное, слишком жизнелюбив, порой до гедонизма, женолюбив (но и хороший семьянин), щедр за государственный счёт, в старости честолюбив и тщеславен, чересчур любил награды и всякие побрякушки. Но интересы страны отстаивал всегда и везде, хотел улучшения жизни своего народа. Его портной с удовлетворением отмечал, что весь гардероб Брежнева, который любил и умел хорошо одеваться, был отечественного пошива.

Ленин вышел из среды революционных интеллигентов, России практически не знал (в чём сам признавался) и русских людей не любил, с простым народом не считался, был готов «сокращать число едоков» и бросить миллионы людей в костёр мировой революции.

Грузин Сталин был человеком русской культуры, но не русским патриотом, каким его считают наши русские патриоты. Он был вождём и патриотом империи, понимавшим, конечно, что русские – стержневая нация государства. (Маршал Баграмян как-то заметил, что воинская часть, составленная из солдат разной национальности, может считаться боеспособной, если большинство в ней – русские, и это Сталин хорошо понимал.) Он не был русским по происхождению, выходцем из русской народной толщи, и хотя мог играть на лучших струнах нашей народной души, многого в ней всё-таки не понимал.

Брежнев был подлинной плотью от плоти своего народа. Генри Киссинджер, кажется, лучше русских патриотов разглядел Брежнева, назвав его «настоящим русским».

Сын рабочего, сам предполагавший стать рабочим, но стремившийся получить высшее образование, Брежнев был устремлён на созидание. Прошёл всю войну, был ранен и контужен, не раз бывал на грани гибели, восстанавливал разрушенное войной хозяйство, делал партийную карьеру не на писании бумаг, а всегда на организаторской работе, причём на самых в тот момент ответственных участках. И до конца жизни сохранил привычки простого человека, любил футбол и хоккей, играл в домино, читал газеты и иллюстрированные журналы, смотрел по телевизору программу «Время», гонял голубей, был страстным охотником. Однако он не был лишён чувства прекрасного, в молодости любил поэзию, до старости мог читать наизусть целые подборки стихов Есенина и некоторых других любимых поэтов.

Хрущёв и Брежнев вышли из рабочих низов. Но если Хрущёв вынес из своих «рабочих университетов» лишь ненависть к советскому строю, то Брежнев был твёрдым советским патриотом.

 

О роли случая в истории

 

Биографы Брежнева отмечают ровный ход его политической карьеры, однако это вряд ли верно. Леонид Ильич и сам едва ли думал, даже будучи первым секретарём обкома партии или даже ЦК союзной республики, что окажется во главе партии и страны, тут не раз вмешивался в его судьбу Его Величество Случай.

Да, Брежнев прошёл все ступени партийного и хозяйственного аппарата, начиная с самых низших, никогда не уклоняясь от поручаемого ему дела.

После окончания в 1927 году землеустроительного техникума работал по специальности, был назначен заведующим райземотделом, затем заместителем председателя райисполкома.

В 1931 году вернулся на родной завод, где его приняли в партию. В институте, где он учился на вечернем отделении, был избран группарторгом факультета, затем председателем профкома, секретарём парткома института.

Пришло время служить в армии – стал курсантом бронетанковой школы. И уже в то время были отмечены его способности именно к партийной, воспитательной работе – его назначили политруком роты.

По возвращении из армии был избран заместителем председателя исполкома Днепродзержинского горсовета, затем перешёл на партийную работу и вскоре стал секретарём по пропаганде Днепропетровского обкома КП(б)У.

Угроза надвигающейся войны вынудила ввести в ряде обкомов должность секретаря обкома по оборонной промышленности. В Днепропетровском обкоме эту должность занял Брежнев.

Всю войну прошагал вместе с солдатами, не раз бывал на грани гибели, получил воинское звание генерал-майора.

Понадобилось после войны поднимать народное хозяйство разорённой Молдавии – Брежнев возглавил её партийную организацию.

Говорят, Сталин увидел его на Х1Х съезде партии и сказал: «Какой красивый молдаванин!». Неожиданно для себя Брежнев услышал свою фамилию в числе кандидатов в члены Президиума и секретарей ЦК КПСС. Видимо, Сталин, готовивший коренное преобразование руководство партией и страной, рассчитывал поручить этому «молдаванину» важный участок работы. Однако Сталин уже плохо себя чувствовал и так новый Президиум и Секретариат ЦК в полном составе не собрал. Брежнев оказался, как он в шутку говорил, безработным: из Молдавии он уехал, а в Москве работы не получил.

Всё это так, и всё-таки карьера Брежнева не раз висела на волоске.

После смерти Сталина «старшие» члены Президиума ЦК КПСС вывели Брежнева из состава этого высшего органа партийного руководства и из Секретариата ЦК. Из уважения к военному прошлому назначили его заместителем начальника Главного политического управления Вооружённых сил, повысив в звании до генерал-лейтенанта. Так и сидеть бы ему до пенсии на этой отнюдь не политически важной должности, если бы к власти не пришёл Хрущёв.

Сознавая роль аппарата и личной преданности его высших должностных лиц, Хрущёв стал вытаскивать на видные места своих прежних подчинённых, которым он мог доверять. И Брежнев вполне оправдал его доверие «в первый критический период» хрущёвского правления. В 1957 году на Пленуме ЦК, на котором «старшие» пытались снять Хрущёва, Брежнев твёрдо поддержал своего покровителя, рискуя вместе с ним оказаться в политическом небытии.

Но в особенно опасное положение попал он во время целинной эпопеи. Первый год на целине был получен хороший урожай, но следующий год был засушливым, и Брежнева могли обвинить в провале. Он тогда сказал, что целина ещё себя покажет, на что Хрущёв недовольно заметил, что из таких обещаний хлеба не испечёшь. А Никита Сергеевич был скор на расправу.

Брежневу повезло, следующий год порадовал страну рекордным урожаем на целине, и его как героя перевели на работу в Москву, избрали секретарём ЦК КПСС. Памятуя, что в своё время он в обкоме отвечал за «оборонку», ему теперь поручили курировать весь оборонный комплекс страны.

Затем его снова «задвинули», поставив председателем Президиума Верховного Совета СССР вместо ранее проштрафившегося Ворошилова. То есть сделали фигурой видной, но в основном декоративной. Однако эта представительская должность, когда он был всегда на виду, вручал награды, ездил с визитами за рубеж, настолько нравилась Брежневу, что он был недоволен, когда его сделали вторым секретарём ЦК.

Кстати сказать, и «вторым» Брежнев стал случайно. Хрущёв возлагал большие надежды на Шелепина, хотел лучше подготовить его к руководящей работе, предлагал для этого выдвинуть его на должность первого секретаря Ленинградского обкома КПСС. Но Шелепин отказался от этого предложения, считая для себя переход на эту должность понижением. Затем Хрущёв сделал ставку на Фрола Козлова, но тот не оправдал его ожиданий, к тому же скоро тяжело заболел и умер. Вот тогда-то и всплыла кандидатура Брежнева.

Субъективно для Брежнева, вероятно, самым страшным в послевоенные годы был период его участия в заговоре с целью свержения Хрущёва. Особенно опасным был момент, когда до Хрущёва дошли слухи о каком-то сговоре в Президиуме ЦК с целью сместить его с поста Первого секретаря. По отзывам свидетелей этой сцены, Брежнев испугался, что Хрущёв узнал о заговоре и, пожалуй, решит расстрелять смутьянов. Брежнев был готов явиться к Хрущёву с повинной, и Подгорному и Егорычеву пришлось его отговаривать от такого шага. Но тогда всё обошлось, Хрущёв уехал отдыхать на юг, так и не приняв никаких мер для предупреждения возможного переворота. Но и позднее, накануне Пленума ЦК, решившего судьбу Хрущёва, Брежнев, находившийся с визитом в Берлине, даже не хотел возвращаться в Москву, опасаясь расправы.

На самом Пленуме, принудившем Хрущёва подать в отставку, выступавшие ораторы предъявили Никите Сергеевичу множество претензий. Но инициатор заговора Подгорный, его активные участники Брежнев и Косыгин молчали.

Когда дело дошло до выбора преемника Хрущёва, Брежнев предложил избрать на его место Подгорного, но тот отказался и заявил: «Нет, Лёня, берись ты за эту работу». Так Брежнев, во многом неожиданно для себя самого, стал Первым секретарём ЦК КПСС.

 

Брежневизм – это цивилизованный сталинизм

 

Самый важный фронт идеологической борьбы в партии и стране после свержения Хрущёва проходил по линии отношения к Сталину. Либерально настроенные круги, опасаясь возврата к сталинским порядкам, требовали продолжения курса на разоблачение Сталина, нагнетая картины ужасов его правления. Но и среди партийного аппарата, и в народе уже нарастали иные настроения, предлагалось принимать во внимание не только ошибки и преступления Сталина, но и его заслуги. То, какая из этих двух тенденций возобладает, во многом зависело от позиции Первого секретаря ЦК КПСС.

Брежнев, конечно, не хотел возвращения к практике массовых репрессий. Но, как и большинство тех, кто прошёл дорогами войны и ощущал себя в рядах победителей, он признавал  решающую роль Сталина и в проведении индустриализации страны, и в победоносном окончании войны. Не считаться с разными настроениями в обществе он не мог.

Так получилось, что первое публичное выступление Брежнева после избрания его на высший пост в партии должно было состояться в Грузии, где настроения в пользу реабилитации Сталина были особенно сильны. И Брежнев склонялся к тому, чтобы отдать дань этим настроениям. Но его советник, известный «демократ» Георгий Арбатов постарался показать ему, сколь отрицательную реакцию это вызовет у лидеров ряда стран  социалистического лагеря, которые при Сталине были репрессированы, и тем более у руководителей компартий Запада. Присутствовавший на этой встрече Андропов также добавил несколько соображений в том же духе, и Брежнев уступил. И он долго ничего не говорил публично о Сталине – не хвалил его и не порицал.

Но однажды в докладе он сказал всего лишь одну, казалось бы, безобидную фразу: дескать, в достижение Великой Победы внёс свой вклад и председатель Государственного Комитета Обороны Иосиф Виссарионович Сталин. И зал разразился овацией, которая продолжалась несколько минут. Вот здесь Брежнев почувствовал, насколько надоела стране кампания по очернению покойного вождя. Правда, когда в Политбюро поступила просьба жителей Волгограда о возвращении их городу названия Сталинград, руководители партии сочли это несвоевременным.

Однако тихая или, как называли её либералы, «ползучая» реабилитация Сталина всё же шла. И вообще в жизнь страны постепенно возвращалось многое из административно-командной или тоталитарной системы. И оказалось, что ничего страшного при этом не происходит, никакого террора власть не развязывает. А значит, сталинизм – это вовсе не какой-то абсурд истории и не перманентный террор, он может быть вполне цивилизованным. Сталинская модель советского общества жизнеспособна, а усилия её очернителей были в основном выполнением социального заказа, в первую очередь из-за рубежа.

Ленин после революции за границу не выезжал. Сталин в советский период за пределами СССР был только дважды – на Тегеранской и Потсдамской конференциях. Большевистский режим правящие круги Запада воспринимали как величайшее зло и питали к его вождям ненависть.

Хрущёв выезжал с государственными визитами во многие страны мира, но не в качестве Первого секретаря КПСС, а сначала как член Президиума Верховного Совета СССР, а затем  — как председатель Совета Министров СССР. Руководители стран Запада всерьёз его не воспринимали, но, зная его непредсказуемость, опасались какой-нибудь выходки с его стороны, которая может вылиться даже в вооружённый конфликт.

Брежнев бывал с визитами за рубежом десятки раз, и он первым представлял нашу страну в качестве Генерального секретаря ЦК КПСС (а позднее – и как председатель Президиума Верховного Совета СССР). На Западе его встречали с неизменным уважением. Мир убедился, что руководитель СССР, будучи вождём Коммунистической партии, может быть равноправным членом клуба лидеров ведущих стран мира.

В этом деле приближения не только нашей, но и мировой общественности к объективной оценке советского тоталитарного строя роль Брежнева трудно переоценить.

 

Никем не замеченный подвиг

 

Брежнев не претендовал на роль теоретика, ещё в бытность председателем Президиума Верховного Совета СССР нередко давал такой наказ составителям его речей: «поскромнее, поскромнее, я не лидер, я не вождь…». Но и позднее, став руководителем партии, он просил о том же: «Пишите проще, не делайте из меня теоретика, ведь всё равно никто не поверит, что это моё, будут смеяться». И сложные, затейливые места вычёркивал (случалось, даже просил вычеркнуть цитаты из классиков: «Ну кто поверит, что Брежнев читал Маркса?»). Для теоретических разработок у него был «серый кардинал» Суслов.

Брежнев усвоил набор догм марксистско-ленинской теории в объёме «Краткого курса истории ВКП(б)», за их пределы не выходил, но к тем, кто их отрицал, относился как к «швали». (Я сам попал под каток репрессий в правление Брежнева в 1968 году, но за компанию с диссидентами, каким я никогда не был. Диссиденты были против Советской власти, а я критиковал «застойную» власть за то, что она была недостаточно Советской. Но тут дело было не в Брежневе, а в Андропове, бывшем тогда председателем КГБ СССР.)

Было ли это его недостатком? По большому счёту – да, ибо страна нуждалась в теоретическом прорыве, в осмыслении начавшейся постиндустриальной, информационной эпохи, но в руководстве СССР не нашлось ни одного деятеля, способного на такой научный подвиг. А если судить вождей страны по критериям марксизма-ленинизма, то отсутствие теоретических поползновений со стороны Брежнева надо было бы поставить ему в заслугу.

Официально партия ещё руководствовалась теорией марксизма-ленинизма, нацеленной на построение коммунизма — общества без государства, а потому в корне ошибочной и совершенно не соответствовавшей советским условиям, а значит, вредной. Так что всякие теоретические работы в этих рамках непременно сводились к схоластическим построениям. А на практике вожди партии руководствовались интересами страны, и именно эту её работу направлял Брежнев.

Многие удивлялись, как это Брежнев почти двадцать лет уживался с догматиком Сусловым. А ведь этот тандем потому и был таким прочным, что между его участниками было чёткое разделение обязанностей.

Суслов тоже не был творцом, теоретиком, идеологом-концептуалистом. Но он твёрдо стоял на страже советского строя, сущность которого, характер власти в СССР чувствовал, как никто другой.

Суслов всегда мог подыскать цитату из Маркса, Энгельса или Ленина, чтобы обосновать необходимость того или иного решения, необходимого для поддержания стабильности в стране. Но он не мог ясно изложить, какой системе служит, потому что для объяснения явлений советской действительности вынужден был пользоваться диким марксистско-ленинским языком. Зато Суслов, понимал, что в партии и стране есть замаскированные враги советского строя и самые настоящие вредители, и строго следил за тем, чтобы в области идеологии не допускались никакие вольности.

Даже ближайшие соратники не понимали Суслова и подтрунивали над его начётничеством, аскетическим образом жизни, педантичностью и житейской осторожностью. (Историк Михаил Саяпин метко назвал Суслова «Победоносцевым Советского Союза», точнее — брежневской эпохи, подчеркнув этим роль охранителя, которую этот идеолог играл.)

Спрашивается, а почему же у советских лидеров были такие туманные представления о советском строе, тогда как враги советской системы чётко знали, чего они хотят? А потому, что у врагов понятия были импортные, хорошо отработанные в десятках зарубежных институтах и антисоветских центрах, а советским руководителям приходилось вырабатывать свои представления на основе интуиции и практики. Вот Суслов и пытался хотя бы не уступить ранее завоёванных позиций в идеологии. А Брежнев, чутко улавливая преобладающие настроения в партийном аппарате, опосредствованно отражающие ожидания общества, направлял практическую работу.

Не будучи теоретиком, Брежнев показал себя великолепным организатором. Он сам говорил, когда его пытались втянуть в обсуждение теоретических вопросов: «Я не по этой части. Моя сильная сторона – это организация и психология».

И действительно, психолог он был выдающийся, людей видел насквозь, сразу же определял, кто на что способен. Нужного человека он умел «обаять». У него, вопреки мнению Роя Медведева, был ярко выраженный талант лидера. И в политических играх не было ему равных. Тут он был, как свидетельствовали современники, беспощадный боец со стальными кулаками, хотя и в бархатных перчатках. Если верить бывшему председателю КГБ Семичастному, Брежнев даже обсуждал с ним возможность физического устранения Хрущёва.

Инициаторы заговора против Хрущёва – Шелепин и Семичастный – согласились на выдвижение Брежнева на пост Первого секретаря ЦК КПСС, считая его временной, переходной фигурой, но жестоко просчитались и вскоре ушли в политическое небытие. Впоследствии и Шелепин, и Воронов, и Шелест высказывали сожаление по поводу того, что голосовали за избрание Брежнева лидером партии, но изменить случившееся уже было невозможно.

После смещения Хрущёва в стране воцарился триумвират Брежнев – Косыгин – Подгорный. В короткое время Брежнев сумел всех поставить на место, не прибегая к репрессиям, никого не запугивая, добился того, что остальные члены Политбюро (в том числе и Громыко, и Андропов, и Суслов) слушались и боялись его.

Уже через два года после своего «воцарения» он добился восстановления должности Генерального секретаря ЦК КПСС и вскоре вообще превратил Политбюро в некий совещательный орган при генсеке, а в работе опирался на Секретариат ЦК. Не проводя массовых чисток, он сменил половину первых секретарей обкомов и крайкомов партии, добился отставки не устраивавших его Мазурова, Шелеста, Полянского, Воронова, Кириленко, затем и Косыгина, и Подгорного. И даже недоброжелатели вынуждены были признать, что Брежнев в политическом смысле стоял выше всех в тогдашнем руководстве партией и страной. Это лишь когда он в первый раз сказал, что подаст заявление об отставке, ему некоторые соратники ответили: «Ну что ж, подавай». В дальнейшем на такого рода его заявления отвечали: «Что вы, Леонид Ильич, оставайтесь на посту, вы наше знамя!».

Примечателен в этом отношении такой эпизод. Брежнев выступил с речью, в которой резко критиковал недостатки в экономике и стиль работы хозяйственных кадров. Это вызвало недовольство Суслова, который не решился выступить против Брежнева в одиночку и привлёк Мазурова и Шелепина к составлению записки, поданной в ЦК. Брежнев, не говоря никому из своих соратников ни слова, уехал в Белоруссию, где в тот момент проходили военные манёвры, и, как председатель Совета Обороны, провёл совещание с руководством Вооружённых сил, заручившись его полной поддержкой. Вот тут соратники поняли, что Брежнев – политик гораздо более самостоятельный, чем они думали. Когда он вернулся в Москву, злополучная записка была её авторами отозвана. Более того, в печати тогда впервые появилась фраза о Брежневе как о «великом ленинце».

У Брежнева сначала были хорошие отношения с Подгорным. Но вскоре Подгорный стал настаивать на том, что он как председатель Президиума Верховного Совета СССР должен играть более значительную роль в определении политики страны, чем ему отведено, а также неоднократно критиковал практику славословий Брежнева. А среди приближённых Леонида Ильича нашлись люди, задававшие вопрос: «А зачем нам два Генеральных секретаря?». В 1977 году Подгорный лишился всех своих постов, а Брежнев стал ещё и председателем Президиума Верховного Совета СССР, и в его руках оказались все рычаги власти.

Не могу сейчас вспомнить, где я читал высказывания одного видного политика Запада: если бы Брежнев ушёл со своего поста по завершении первой половины его правления, он вошёл бы в историю как один из самых великих политических деятелей мира. Да и американский президент Р.Никсон писал, что Брежнев, властный, честолюбивый и беспощадный политик, «при иных режимах мог бы претендовать на титул «Леонида Великого», по аналогии с Иваном IV и Петром 1». Другой американский президент Джимми Картер гордился тем, что мог назвать Брежнева своим другом.

Когда оценивают роль Брежнева в истории, не принимают во внимание того факта, что он принял страну в момент наивысшего напряжения в международных отношениях. После Карибского кризиса опасность нападения НАТО во главе с США на СССР оставалась ещё очень большой, а наши Вооружённые силы были сильно ослаблены хрущёвскими сокращениями и разоружениями.

И здесь Брежнев, не прибегая ни к каким угрозам «показать кузькину мать», наоборот, успокаивая мировую общественность разговорами о разрядке международной напряжённости, тихо и незаметно добился восстановления стратегического паритета с США, что обеспечило сохранение Советской власти ещё на несколько лет. Немногие из наших современников представляют себе, какой ценой это было достигнуто. Ведь мы добились стратегического равновесия сил с группой держав, чей экономический потенциал был вдесятеро выше нашего.

Бывший член Политбюро ЦК КПСС М.С.Соломенцев вспоминает, как Брежнев поставил перед ним задачу – существенно увеличить производство мяса в стране. Решено было начать с Развития птицеводства. Но кормом для птиц служит зерно, а оно считалось важным стратегическим сырьём, его распределением занималось Политбюро. Соломенцев представил расчёт: на 1 килограмм мяса бройлеров требуется в среднем 10 килограммов зерна, на десяток яиц – 2 килограмма. На это Суслов возразил:»У моей мамы бегали по двору куры, которым сбрасывали крошки со стола, вот они и были сыты, и яйца несли, и цыплят высиживали». Зерна на птицеводство выделили мало, и программа увеличения производства мяса была свёрнута. И всё потому, что ресурсы нужны были оборонно-промышленному комплексу.

Страна отказывала себе во всём, лишь бы была обеспечна её безопасность. Этот великий подвиг нашего народа, потребовавший гигантских усилий и затрат, был совершён под водительством Леонида Ильича Брежнева.

Немалых усилий потребовало от Брежнева восстановление разрушенного при Хрущёве народного хозяйства. Пришлось ликвидировать совнархозы и восстановить министерства и государственные комитеты по отраслям экономики, ликвидировать разделение обкомов партии на промышленные и сельскохозяйственные (споры между которыми порой доходили даже, как в Ростове, до драки), отменять нелепые ограничения на развитие личных подсобных хозяйств колхозников и работников совхозов.

При Брежневе не было таких триумфальных, как при Хрущёве, успехов СССР в космической гонке. Но это объяснялось не неспособностью Леонида Ильича продолжить рывок, как полагает Сергей Семанов, а тем, что перед страной встали эти другие, совершенно неотложные задачи. Огромных средств потребовало укрепление обороноспособности страны. Хрущёв ограничивал аппетиты генералитета, часто руководствуясь своими упрощёнными представлениями о том, какие Вооружённые силы нужны для ведения современной войны, если её нам навяжут. Брежнев, став председателем Совета Обороны, шёл навстречу военным во всём, насколько позволяло состояние советской экономики. Именно в это время наша армия получила тысячи танков, новейшие ракеты и другое современное вооружение.

На беду Брежнева и некоторых других членов Политбюро, их советниками стали либералы Цуканов, Александров-Агентов, Арбатов, Бовин, Иноземцев, Черняев, Голиков и др. Эти люди, которые готовили проекты важнейших документов, затем сваливали вину за провалы в экономике и политике на своих шефов, в первую очередь на Брежнева. Уже впоследствии они с торжеством заявляли, что в развале СССР главную роль сыграли не откровенные диссиденты, влияние которых на народ и на политику государства было крайне незначительным, а эти «системные диссиденты», скрытые враги Советского строя, рядившиеся под верных коммунистов.

А тем, кто потешался над «примитивностью» Брежнева, советую прочитать одно место из очерка писателя Анатолия Стреляного. Он вспоминает, как однажды на либеральном междусобойчике «за столом оказался человек, который не разделял общего убеждения, что покойный (Брежнев. – М.А.) не умел говорить своими словами. В начале 70-х ему, этому человеку, работавшему на весьма скромной дипломатической работе, почти случайно пришлось однажды быть переводчиком долгого, чрезвычайно важного и напряжённого, с глазу на глаз разговора Брежнева с послом одной великой державы. Предмет обсуждения был такой серьёзный, от результата  встречи зависело так много в мире, что у посла, матёрого дипломата, здорового мужика, дрожали от государственного волнения, не от страха, колени. «По бумажкам такие беседы не ведутся. И вы бы слышали, как Брежнев говорил!». («Свет и тени «великого десятилетия». Л., 1989, с.267).

 

Как СССР стал «империей зла»

 

Хотя внешняя политика СССР при Брежневе была миролюбивой, нашей стране пришлось прямо или косвенно участвовать тогда в ряде военных конфликтов.

В 1967 и в 1973 годах разгорались войны между Египтом и Сирией, с одной стороны, и Израилем – с другой. СССР поддерживал арабские страны поставками вооружения и посылкой специалистов. Президент Египта Анвар Садат просил нашего посла: «Передайте лично товарищу Брежневу нашу благодарность. Именно советское оружие совершило это чудо переправы (через Суэцкий канал. – М.А.)! Это блестящее оружие!»

В 1968 году, когда Брежнев ещё не был всевластным лидером партии и страны, советскому руководству пришлось принимать нелёгкое решение о вводе советских войск в Чехословакию во время тамошней смуты. Брежнев и Косыгин были против этого шага, но большинство Политбюро поддержало точку зрения Андропова.

В правление Брежнева обострились отношения с Китаем, дело даже дошло до вооружённого конфликта. Впрочем, в последнем случае главную роль, видимо, сыграл не Брежнев, а Андропов, которому, как председателю КГБ, подчинялись пограничные войска. Тогда и было решено строить БАМ – не столько по экономическим, сколько по стратегическим соображениям.

Но самые трагические последствия имело решение о вводе ограниченного контингента советских войск в Афганистан.

В начале 60-х годов я работал в Институте градостроительства и районной планировки. Тогда часть наших специалистов разрабатывала генеральный план развития столицы Афганистана Кабула. Отношения между нашими странами были на редкость дружественными. Это и не удивительно: когда в 1919 году правительство Амануллы-хана провозгласило независимость Афганистана от Англии, которая контролировала его внешнюю политику, только помощь Советской России позволила афганцам одержать победу в развязанной англичанами войне. Правда, в 1929 году феодально-клерикальная реакция при поддержке англичан совершила переворот. К власти пришла династия Надир-шаха. Однако отношения СССР с шахом были вполне дружественными, и вряд ли советское руководство желало бы смены строя в Афганистане. С 1933 года королём  Афганистана был Мухаммед Захир шах.

СССР оказывал Афганистану разнообразную помощь, в частности, принимал на обучение в своих военных академиях афганских офицеров. А эти офицеры, в основном молодёжь, вместе с азами военной науки воспринимала и идеи марксизма-ленинизма, а значит, приходила к убеждению, что монархия – это некий пережиток средневековья. Так созрел заговор против Захир шаха. Мог ли СССР, руководствовавшийся идеологией марксизма-ленинизма, отказать революционно настроенным афганским офицерам в поддержке?

В 1973 году монархия в Афганистане была ликвидирована, Захир шах уехал за границу. Главой государства и премьер-министром (а с 1977 года – президентом) стал Мухаммед Дауд.

В 1978 году в Афганистане произошла национально-демократическая революция, в том же году был заключён советско-афганский договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве.

В 70-е годы я работал в Институте мировой экономики и международных отношений АН СССР, и, помню, для отдела, занимавшегося Востоком, не было тогда более важного дела, чем отслеживание ситуации в Афганистане и разработка соответствующих рекомендаций правительству СССР. Носителями революционных идей в Афганистане были силовики и интеллигенты.

Как вспоминал член Политбюро ЦК КПСС В.В.Гришин, Андропов доложил на Политбюро, что 27 апреля 1978 года правительство Дауда свергнуто, провозглашена Демократическая Республика Афганистан и к власти пришёл представитель силовиков председатель Революционного совета Нур Мухаммед Тараки. Секретарь ЦК КПСС заверил членов Политбюро: «Тараки – надёжный товарищ». Однако новая власть слишком ретиво взялась за демократические преобразования, руководствуясь положениями марксистской теории, часто не отвечающими миропониманию мусульман. В стране быстро росла оппозиция новому режиму. В условиях, когда старый строй рухнул, а новый ещё не утвердился, в стране воцарилась обстановка хаоса.

Этим воспользовался представитель другого клана силовиков Амин. Он сверг Тараки и стал расправляться с его сторонниками.

Амин был единственным человеком в стране, который мог бы навести там порядок. Никаких антисоветских шагов он не предпринимал, напротив, обратился к руководству СССР с просьбой принять его в Москве. Однако ему было в этом отказано, потому что Андропов заверил: Амин – агент ЦРУ, и принять его – значит дезориентировать прогрессивные силы в Афганистане.

Те, кто начинал революционные преобразования в Афганистане, решили устранить Амина. Среди афганских интеллигентов нашли подходящую фигуру на роль нового главы правительства — Бабрака Кармаля. У новой власти своей армии не было, и она, в соответствии с действующим советско-афганским договором, попросила военной помощи у СССР.

Андропов убеждал руководство СССР в том, что победа противников нового правительства серьёзно изменит баланс сил в этом регионе и превратит Афганистан во враждебную СССР страну, в новую военную базу США с ракетно-ядерным оружием. Поэтому необходимо вести советские войска в Афганистан, чтобы опередить американцев, уже нацелившихся на захват этой страны.

Но самое чудовищное произошло дальше. Пока самолёты с первыми частями советского воинского контингента поднимались в воздух, советский спецназ взял штурмом дворец Амина и убил главу законного правительства страны. Советские солдаты, взлетавшие с наших аэродромов как воины-интернационалисты, освободители, приземлились в Афганистане уже как интервенты и оккупанты. Это была самая настоящая диверсия против СССР.

Мир возмутился таким беспрецедентным актом вероломства. Большинство тех, кто за рубежом ещё сочувствовал СССР, отвернулись от нас. Вот тогда-то для наших